Джорджия - Дон Трипп

Он протягивает мне страницы. Я забираю их на причал, прихватив с собой карандаш, и сижу, болтая ногами в холодном озере, пробегая глазами статью, пока не нахожу свое имя. Хартли пишет об особой жизни в моих работах и о моем месте в современном искусстве. Он сравнивает мое творчество с работами Мэри Кэссетт и Берты Моризо, но пишет он и вот что:

Джорджия О’Кифф обожгла ноги в текучей лаве тяжелейшего опыта; ступала по огню, прислушиваясь к шипению окружавших ее паров. Изображения О’Кифф – а именно под этим именем она известна большинству – представляют собой едва ли не самые живые и бесстыдные из всех существующих частных документов… Под бесстыдством я подразумеваю сейчас безусловную обнаженность высказывания.

Я поднимаю взгляд. Свет, позвякивая, отскакивает от воды. Ошибка. Произошла ошибка.

Меня осеняет: ведь это единственный экземпляр. Нет ничего проще, чем взять и потерять его.

Стиглиц сидит на веранде, пишет письма, забытая с завтрака салфетка по-прежнему заправлена у него за воротник рубашки, черная папка с моими работами – на своем обычном месте, у него под боком.

Я протягиваю ему главу, нужное место выделено карандашом.

– Тут ошибка, – говорю я. – Я хочу, чтобы ее исправили.

– Ты что, писала на этом?

– Я сотру.

– Дай мне резинку.

– У меня с собой нет.

– Тогда сходи за ней. Это не наше. Ты не имела права ничего тут отмечать.

– Ты прочитай это, Альфред.

Он будто пытается ускользнуть, не вникать. Наконец смотрит на меня поверх очков в стальной оправе, и, видимо, выражение моего лица выталкивает его из колеи спора. Он опускает взгляд на страницу, читает. Хмурит брови.

– Я бы хотела, чтобы это исправили.

– Что?

– Вот эти строчки, эти слова – вот тут, видишь? Они – о фотографиях, но ведь статья – о моем искусстве. «Живые, бесстыдные частные документы» – это все про фотографии. Им не место в статье о моих картинах. Понимаешь?

– Понимаю.

– Значит, ты попросишь его убрать эти строчки.

– Но в них вся суть этого текста, – говорит он.

– Суть текста не в них. Когда он говорит о моих работах, о том, как я использую цвет, что делаю с абстракцией, в этом – суть текста.

– Это будет замечательная огласка, – продолжает он. – Она пойдет на пользу…

– Это не та огласка, которой я хочу.

Он вздыхает.

– Джорджия, мы это обсуждали.

– Нет, не обсуждали. Он написал о моем искусстве. Мы обсуждали твои фотографии. А это мы не обсуждали.

– Это сильный текст.

– Он будет в книге: «…женщина, вывернутая наизнанку, с широко распахнутыми изумленными глазами». Это не про мое искусство. Это про фотографии.

Он рассматривает меня так, будто я нездорова.

– Это похвала, Джорджия, – говорит он. – Возможно, это не те слова, которых тебе хотелось бы, но это безусловная похвала. Очерк действительно неоднозначен. Но и твое искусство тоже неоднозначно. И в этом тексте, хотя ты, возможно, пока этого не видишь, есть все, что есть или может быть в твоем искусстве: дерзость, слава…

Тут его лицо смягчается. Он смотрит на меня так пристально, что исчезают и веранда, и озеро, и дом, и во всем белом свете остаемся лишь мы одни.

– Джорджия, в этом, возможно, и состоит самое тяжелое испытание, с которым сталкивается каждый художник. Увидеть, как твое искусство описывают словами. Ведь как можно передать словами часы и воображение, которые пошли на создание работы? Словами до этого ни за что не дотянуться.

– И все-таки, – говорю я, – эти слова – не о моих картинах. Они – о твоих фотографиях.

Он отводит взгляд. И продолжает.

– Будет много рецензий. Насколько хватит глаз – всюду будут рецензии, описывающие творчество О’Кифф, и в конце концов тебе придется осознать: единственное, что имеет значение, что по-настоящему имеет значение, это то чувство, которое у тебя однажды возникло, чувство, которое горело в тебе так сильно, что ты потратила несколько дней или недель своей жизни и облекла это чувство в форму и цвет. Значение имеет лишь то, чтобы сохранять себя открытой вот этому – чистому вдохновению, безумию, страсти; ты должна позволять себе отдаваться этому порыву. Ты – настоящий художник. Твои абстракции опережают время. Кто еще делает то, что делаешь ты? Никто. И я расшибусь в лепешку, но сделаю так, чтобы мир это увидел. И если какая-то статья в какой-то книге поможет этому осуществиться, я ею воспользуюсь.

Я смотрю на него не мигая. В том, что он говорит, есть доля истины, я понимаю. Но в том, как он говорит мне, кто я такая, что должно произойти и как мне нужно учиться, есть что-то ужасно покровительственное. И все же. Эти вещи – чистое вдохновение, безумие, страсть – они для меня важны, и он это знает, – ради этих вещей я готова буду отказаться от всего остального.

– А еще, – продолжает он, – Розенфельд согласился написать статью об американской живописи для The Dial. И в ней будет о тебе.

– Когда?

– Этой осенью.

– О ком еще там будет?

– О Марине и Доуве. Мне нужно, чтобы Доува похвалили.

– Доув заслуживает похвалы.

– Я это и сказал.

– Не совсем это. А иллюстрации там будут?

– Думаю, да.

– Тогда я хочу, чтобы рядом со словами Розенфельда, любыми, напечатали одну из моих картин. Тогда пускай говорит что пожелает – моя картина будет говорить сама за себя.

Он долго смотрит на меня изучающе.

– Я не уверен, что мне это под силу, Джорджия.

Я улыбаюсь ему.

– О, я уверена, что тебе это под силу.

Вышла книга Хартли. Я ее не замечаю. Зато ищу статью Розенфельда, которая выходит в The Dial в декабре. В том, что он написал, встречаются чудеснейшие моменты – когда он утверждает, что в своем творчестве я создаю «новый вид языка» посредством «аморфной возбуждающей природы вещей». Но есть в его статье и мгновения полного ужаса: фразы вроде «победоносная женственность» или «экстаз боли». Мои цвета он описывает словами, связанными с плотью и аппетитом, я морщусь, но продолжаю читать. Дохожу до конца страницы, переворачиваю ее и вижу.

Напечатанный оттиск моей абстракции. «Черное пятно».

Одна из тех работ, которые я написала, не зная, откуда пришла идея или хотя бы о чем это. Но я чувствовала дрожь во всем теле, когда писала эти формы, такие ясные у меня в голове: темно-синий изгиб вниз из одного угла, черный край вздымается вверх. Они горели во мне – эти контрастные формы, столько в них измерений, столько уровней чувств.

Я долго всматриваюсь в отпечаток, и вдруг меня осеняет. Впервые в голову приходит мысль о том, что я могу работать художницей – и этим зарабатывать на жизнь.