Джорджия - Дон Трипп

на следующее утро на завтрак у нас болтунья. Остальную готовку я беру на себя, а мужчинам поручаю убирать со стола. Я работаю в саду, консервирую овощи и отжимаю яблочный сок для сидра. Сладкий аромат наполняет комнату той самой определенностью, которой я так жажду. Я научила Стиглица управляться с печкой, и он хвастается новым навыком.

– Джорджия столько всего умеет, – говорит он. – Мне нравится думать, что хоть какая-то часть этого передастся и мне.

– А вы знали, – спрашиваю я, – что, когда Альфред был маленьким, он дни напролет разыгрывал великие лошадиные бега прошлого на доске для игры в парчи́с[15]? Так что по дому он практически ничему не научился. А какие ты поручения выполнял, чтобы заслужить деньги на карманные расходы?

– Никаких.

Я хохочу.

– То есть тебе платили просто за то, что ты существуешь?

– Боюсь, примерно так и было, – застенчиво соглашается Стиглиц.

Как-то за обедом он фотографирует меня, Розенфельда и Дункана сидящими за столом с бульоном, оливками, спаржей, беконом и яйцами.

– За рай, – объявляет Розенфельд, поднимая бокал, и снова склоняется над едой, как велит ему Стиглиц.

Позже я буду смотреть на этот снимок и находить в нем что-то такое домашнее, простое – как он застиг нас врасплох: простая белая ткань моей блузки, улыбка, с которой я накалываю вилкой оливку, и четвертое место за столом, Стиглица, пустует, а рядом с ним – буханка хлеба на разделочной доске и нож, лежащий перпендикулярно только что отрезанному ломтю. Я буду смотреть на этот снимок – маленький отпечаток размером с игральную карту – и пытаться вспомнить, было ли все таким простым и милым, каким он это показывал. В этом и состоял его талант. Этим он всех нас околдовывал. Тем, как умел поймать вспыхнувшую на секунду душу в изображении капли дождя на яблоке или троих человек, собравшихся за столом, чтобы поесть, – такая простая интимная радость, и деревья на заднем плане, размытые.

На следующий день я случайно слышу, как Розенфельд выражает беспокойство относительно того, не мешает ли его присутствие на озере нашей работе, особенно моей.

– Я с самого приезда ни разу не видел, чтобы она писала.

– Нет, – твердо отвечает Стиглиц. – Это огромная радость, что ты здесь. И Джорджия думает точно так же.

– Не могу выразить, как я благодарен, – говорит Пол, он всегда очень изящно и просто формулирует. – Это такая редкая удача – наблюдать вас двоих так близко.

– Ты должен взглянуть на ее новые вещи.

– С радостью.

– Толстяк, это что-то невероятное, – то, что она творит с цветом. В ее новых масляных работах просто устрашающая сила. Это почти так же дерзко, как те ее ранние рисунки углем.

Какой восторг – слышать, что он так отзывается о моих картинах, тогда как всего несколько недель назад был как будто ими обеспокоен.

– Я думаю, – продолжает он, – что в какой-то момент тебе надо будет написать о ее живописи в The Dial.

– Блестящая идея!

– Пока рано, – быстро уточняет Стиглиц. – Но в какой-то момент – да. Просто будем держать это в уме.

Спустя несколько дней мы сидим утром на веранде, Альфред в своем старом сером свитере и в наброшенной на плечо черной накидке пишет письма, а рядом с ним на столе – черная папка для портфолио, в которой лежит подборка из моих акварелей и рисунков. Мужчины прозвали эту черную папку с моими работами «небесным пасьянсом Стиглица»: он с ней не расстается, всегда держит где-то поблизости – то и дело достает оттуда картины, листает их и время от времени принимается всем показывать. Похоже, они имеют для него какое-то особое значение – мои ранние работы. Я сижу на ступеньках, вырезаю ножом рамки для картин и тут замечаю, что Пол вглядывается в нас и его печальные глаза как-то особенно задумчивы. Но тут он тепло улыбается, и я улыбаюсь в ответ.

Стиглиц отрывается от письма.

– А что, если сделать портрет?

– Чей? – спрашивает Розенфельд.

– Твой, Толстяк.

– Мой?

Стиглиц поднимается.

– Да. Твой. Портрет писателя.

– Для меня это была бы большая честь.

Стиглиц усаживает Розенфельда в одной из спален на втором этаже за маленький, видавший виды письменный стол: руки скрещены на груди, рядом – пишущая машинка, стопка книг, включая недавнее собрание стихов Карла Сэндберга, гранки с корректурой, сигареты.

Мы с Чарльзом Дунканом смотрим с порога, как Стиглиц расставляет предметы точь-в-точь там, где хочет их видеть, и я вдруг осознаю: вот же, что он делает. Он перемещает нас в пространстве. Я вижу мерцание теплоты на лице Розенфельда, радость, которую он испытывает, неожиданно оказавшись в центре внимания. Его галстук-бабочка перекосился – висит, задранный вправо и несообразно маленький рядом с полным лицом, похожим на круглое блюдо. Я делаю шаг в его сторону, чтобы поправить бабочку, но в эту секунду щелкает затвор камеры, и я замираю.

Когда они уезжают, озеро снова принадлежит только нам. День за днем тянутся часы работы и уединенности. Воздух становится холодным. Я думаю о квартире в кирпичном доме его брата, куда нам предстоит вернуться, об окнах, которые смотрят в темные лица стоящих за ними построек.

– Я не хочу уезжать, – говорю я.

Но Стиглицу необходим город – суета и комфорт, которые часто кажутся мне такими чужими.

Я откапываю набросок, который сделала несколько месяцев назад, пишу его маслом. «Красная и оранжевая полоса» – темный простор неба, перечеркнутого по линии горизонта цепью красных гор. Оранжевая арка широкой бороздой поднимается снизу слева и уходит за край.

– Это звук, – говорю я, когда входит Стиглиц и видит картину, уже завершенную. – Громкий первобытный звук коров в Техасе.

Меня до сих пор не отпускает ритмичность этого звука в глухой пустоте.

Он стоит перед картиной, изучает ее.

– Вот что значит для тебя твоя земля, – говорит он.

– Давай как-нибудь съездим туда вместе.

Солнце льет свет на его плечо – такое мягкое и нежное, прирученное. Здешнее солнце.

– У тебя получилось, Джорджия, – говорит он. – Ты добилась союза формы и цвета. Вот оно. Новое американское искусство.

VII

Как-то декабрьским вечером, уже в Нью-Йорке, к нам заходит Митчелл Кеннерли, владелец Галерей Андерсона, и Стиглиц показывает ему дюжину снимков, которые он сделал на озере в этом году, многие – с изображениями меня.

– Им не место в коробках, – говорит Кеннерли. – Думаю, пора устроить ретроспективу твоих работ.

– Нет, – быстро говорит Стиглиц, глянув в мою сторону.

– Когда ты в последний раз выставлялся?

– Больше десяти лет назад.

Кеннерли кивает, потом снова смотрит на капли дождя на яблоке и на несколько фотографий моего тела и лица.

– Вот в этих невероятный заряд, Альфред, – говорит Кеннерли. – Давно пора познакомить Нью-Йорк с тем,