Джорджия - Дон Трипп

Когда Кеннерли уходит, Стиглиц откашливается и говорит мне, что ему бы и в голову никогда не пришло так поступить – выставить на всеобщее обозрение мои фотографии без моего разрешения.

– Но у тебя есть мое разрешение. Ведь это твое искусство.

– Ты не слышишь, о чем я говорю.

– Ты проводил показы в квартире – я там была.

– Здесь будет по-другому, – говорит он.

– На фотографии будут смотреть другие люди, а в остальном все вроде то же самое?

Он смотрит на меня, на секунду задумывается.

– Это откроет возможности и для твоих работ тоже.

Я сижу в глубоком кресле во главе стола, поджав под себя ноги, черные туфли стоят, прижавшись друг к другу, на полу.

– Кеннерли ничего не говорил о том, что будет показывать мои работы.

– Ты станешь сенсацией, – говорит он.

– Ты имеешь в виду мое тело. Не мои работы.

– Нет. Я не это имею в виду. Эта выставка может оказаться полезной не только для моего творчества, но и для твоего, – говорит он. – Если мы это сделаем, твои работы станут сенсацией еще до того, как их увидят.

Я встаю и подхожу к фотографиям, разложенным на столе. На них – сверкающая серебряная фигура. Я ощущаю эти снимки очень живыми: такая в них правда жизни, такая ошеломляющая эротическая красота, такое отсутствие стыдливости.

Я вытягиваю из россыпи одну, рассматриваю внимательнее. Черно-белое, посеребренное, совершенное. Волосы туго стянуты на затылке, на плечах накидка, натянутые мышцы шеи едва видны, глаза страстно, со сдержанным вызовом смотрят прямо в камеру, уверенно и почти что нагло. Она представляется абсолютом. Без прошлого. Без будущего. Она принадлежит лишь себе одной, никому больше.

Я вспоминаю, что сказал Эдвард Стайхен в тот вечер, когда пришел в нашу комнатку и впервые увидел эти фотографии и мои картины маслом: «Ничего подобного еще нигде в мире не было».

– Соглашайся, – говорю я.

– Ты не такая, как все женщины, – говорит он тихим голосом. Его глаза, до странности искренние, вглядываются в мое лицо.

Я говорю:

– У нас уже были маленькие выставки в студии. Кеннерли прав. Нью-Йорк должен увидеть твое искусство. Это привлечет внимание к твоей галерее. И покупателей, возможно, тоже.

Он ловит мое лицо, его ладони – теплые и крепкие, он притягивает меня к себе.

Когда его семья узнает, что мы задумали, они набрасываются на Стиглица с ворохом возражений.

– Альфред, как же можно?! А о Джорджии ты подумал?

Я во всех этих дебатах сохраняю молчание – пока он не просит меня высказаться.

– Мы обсудили это, и я согласилась, – говорю я.

Стиглицу мучительно трудно решить, какие фотографии лучше всего отражают изменения, произошедшие в его творчестве за последние тридцать лет, и я начинаю понимать, насколько он взволнован. Последние десять лет он посвятил созданию карьер других художников, а свою собственную отодвинул на второй план и теперь, как видно, задается вопросом, так ли уж в самом деле хороши его новые работы.

Между нами молчаливое соглашение – не обсуждать ослепительную интимность некоторых моих фотографий, которые он хочет включить в показ. Кое-где я в одежде, на многих – без. Изображения моего зада он кладет в стопку «Показать». Я вытаскиваю их оттуда и убираю к тем, которым суждено отправиться в коробку на хранение.

Мне попадается фотография моих рук. Я не помню точно, когда он ее сделал. Узнаю пуговицу на пальто – это был первый год моей жизни здесь, но я очень часто его надевала и теперь испытываю легкий приступ паники от того, что не могу точно определить день, когда он сделал этот снимок. Есть что-то пугающее в руках, отделенных от тела, в том, как пальцы одной руки захватывают ладонь другой, чуть ли не впиваются в нее. Эту фотографию он выбрал. Ее я оставляю. В каталоге модель назовут просто «Женщина», без имени. В обнаженных снимках мое лицо отрезано. Фотографий, на которых присутствует одновременно голое тело и лицо, на выставке не будет.

Он бесконечно переписывает текст о себе для каталога. Зачитывает мне его вслух, когда мы готовим завтрак на кухне, а потом опять – вечером перед сном. «Я родился в Хобокене. Я американец. Фотография – моя страсть. Поиск истины – моя одержимость». По ночам я тайком пробираюсь к нему в спальню, чтобы сохранять видимость благопристойности в глазах Ли, Лиззи и ее матери.

– Это так нелепо! – шепчу я сквозь смех. – Ведь они наверняка знают!

– Но не хотят знать, что знают.

– Соблюдать приличия – тяжелый труд, Альфред. Тебе обязательно нужно продать двадцать фотографий с выставки, чтобы мы могли перебраться в собственное жилье.

Я лежу рядом с ним, его руки меня лишь слегка касаются, он не прижимает меня к себе. Я ощущаю его тревогу, чувствую дрожь его пальцев у меня на коже. Для меня это всегда удивительно – видеть, насколько он в действительности раним и беззащитен.

– Любимый, чего ты так боишься? – спрашиваю.

Он мотает головой.

– Просто хочу, чтобы все прошло хорошо.

Уоррен Гардинг, темная лошадка от республиканцев, выигрывает на президентских выборах, наголову разбив газетчика Кокса и баллотирующегося вместе с ним кандидата на пост вице-президента Франклина Рузвельта, который живет через дорогу от нас, в доме сорок семь по 65-й Восточной. Стиглиц замечает, что победа Гардинга – свидетельство того, с каким отвращением в этой стране относятся к любой политике, в которой есть хоть намек на прогрессивность.

– До войны мы сделали четыре шага вперед, – говорит он. – А теперь – двенадцать шагов назад.

Кажется, ни в чем нет стабильности: масштабные беспорядки на расовой почве и забастовки на скотобойнях в Чикаго, взрыв на Уолл-стрит.

– Они не понимают, что сами все это накликали, – с горечью произносит он. – Трясутся от страха перед чем угодно новым, цепляются за то, что им представляется надежным, и сами себя закапывают в мрак и бессилие.

Приходит письмо от Клоди. Она уезжает из Техаса и направляется в Нью-Йорк – у меня сердце так и взлетает, когда я читаю эту новость: моя милая младшая сестренка. Она хочет поступить в Педагогический колледж Колумбийского университета. Остановится она у Иды, а может, у Аниты, которая вышла замуж за богатого финансиста. «Представляю себе все эти люстры и гостевые спальни», – пишет Клаудия. Я будто снова дома: ее знакомый почерк и дерзкий юмор, совсем как у меня самой.

Я пишу ответ: «Какая восхитительная новость, подумать только: я скоро тебя увижу! Не может быть никаких сомнений, тебе нужно закончить университет. И обязательно запланируй поездку к нам на озеро этим летом. Если будут трудности с деньгами на учебу, я могу помочь».

Где я сама добуду эти деньги, одному богу известно, но добуду обязательно.

Я помогаю Стиглицу