Джорджия - Дон Трипп

Стиглиц бросает на меня тяжелый взгляд.

– Это еще не все, – продолжает Розенфельд как ни в чем не бывало. – Бек начала подражать нашей неповторимой Джорджии и во многом другом – например, стала зачесывать волосы назад и перестала пользоваться косметикой.

– Я слышала, она носит брюки!

– И сигареты курит, – протягивает он. – Не забывайте.

Я качаю головой.

– Женщина никогда ничего не добьется, если станет наряжаться мужчиной.

VIII

Я начинаю молчаливо противостоять тому, чтобы он меня фотографировал. Мягко ему отказываю.

– Мне надо работать. Ты же знаешь.

Но он весь как на иголках. С тех пор, как выставка закрылась и нас зашвырнуло обратно в унылость повседневной жизни, ему нет покоя. Он сразу начал планировать первую большую выставку моих работ – планировать за год с лишним до намеченной даты. При этом он хочет сохранять свои планы в секрете. Этой выставкой он представит меня Нью-Йорку, и знают о ней только самые близкие люди его круга.

К концу июня дом на озере почти переполнен: его мать, нездоровая, закутанная в шали; Сельма вместе с другой его сестрой, Агнес, и ее мужем и их шестнадцатилетней дочерью, которую тоже зовут Джорджия. Мы зовем ее Джорджия-младшая или, проще, Ребенок. Стиглиц фотографирует ее у задней двери фермерского дома, потом – голой в окне, прижимающей яблоки к обнаженным грудям – что-то вроде Евы-подростка, пока ее мать не появляется из-за угла и не кладет этому конец, потребовав, чтобы брат нашел себе более подходящую модель.

Он ужасно разозлен.

– Условности – идиотизм. Ненавижу правила, которые связывают нас по рукам и ногам.

Я говорю ему, что хочу пригласить к нам Клаудию. Она только-только приехала в Нью-Йорк.

– Я понимаю, сейчас, наверное, не самое подходящее время, ведь твоя мама нездорова…

– Нет-нет! – говорит он, вдруг озаряясь. – Даже не сомневайся. Приглашай ее. И Иду тоже. Пускай они обе приедут. Да. Побольше девушек О’Кифф – как раз то, что нужно. Я сам им напишу. Через две недели приезжает Зелигман – устроим так, чтобы они приехали с ним вместе.

– Нет, – говорю я. – Только не Зелигман.

– Но он везет гранки Хартли.

– Очерки?

– Да.

– Тогда пригласи моих сестер на выходные неделей раньше.

Я недолюбливаю Зелигмана – автора The New Republic и The Nation. Он кажется мне утомительным подхалимом, который вечно пытается лестью добиться моего расположения. Но он редактирует новый сборник очерков Марсдена Хартли, и там есть глава о женщинах-художницах, в которой он пишет и обо мне. Мне любопытно на нее взглянуть.

Клаудия и Ида приезжают из города на поезде и врываются к нам на холм внезапным вихрем свежего воздуха. Я стискиваю младшую сестру в объятиях, а потом отстраняюсь от нее, чтобы рассмотреть.

– Как же ты выросла, Клаудия! Ида, ты только взгляни. И это наша младшенькая. Уже двадцать один.

– А ты такая счастливица! – восклицает Клаудия. – Тут так красиво – озеро и этот вид.

Она вся так и бурлит от восторга. Выходит Стиглиц поприветствовать моих сестер.

– Здравствуйте-здравствуйте, – говорит он с улыбкой. – Добро пожаловать! Как хорошо, что вы приехали. Мы вам чрезвычайно рады.

Он пожимает руку Иде, потом берет Клаудию под руку, само очарование. Я наблюдаю за тем, как моя младшая сестра смотрит на него, смущенно – в конце концов, ведь это тот самый мужчина, которому она когда-то не поверила. Теперь и она поддалась его чарам.

– Чем займемся для начала? – спрашивает Клаудия позже за чаем. – У нас ведь всего несколько дней, а я хочу все переделать раз по десять, не меньше. Завтра утром – идем в горы, что думаете? Мы и ботинки привезли, да, Ида? – Ида кивает, и Клаудия оборачивается к Стиглицу. – А вы пойдете с нами и будете нашим проводником, Альфред. И пожалуйста, без отговорок.

– Я подумаю над этим, – говорит он. – Возможно, у меня завтра есть важные дела.

– Они наверняка смогут подождать до второй половины завтрашнего дня, – говорит Ида, стряхивая с блузки крошки.

– Точно-точно, – подхватывает Клаудия. – Значит, договорились! Альфред идет с нами. Итак, какая гора – вон та или та, что подальше? Вот оттуда наверняка открывается восхитительный вид на закат.

Все выходные мы проводим гуляя, смеясь и купаясь в озере.

– Он очарователен, – говорит Ида. – Я каждый раз заново вспоминаю насколько.

– До вашего приезда он был гораздо менее очарователен.

– Почему?

– По многим причинам. Его дочь выходит замуж, и ходят слухи, будто его не пригласят. И выставка его окончена. Теперь все стало для него слишком скучно.

– Но ты-то вздохнула с облегчением.

– С облегчением – потому что теперь знаю, что больше никогда такого не допущу.

Ида смеется.

– А еще он уже примерно неделю жалуется на нашу бедность.

– Не всякий назовет это бедностью, – неожиданно я слышу в ее голосе раздражение.

– Его семья, может, и богата, но мы – точно нет.

Она не отвечает, но я знаю, о чем она думает: мы могли бы устроиться на нормальные работы и быть как все люди. Просто взять и пойти работать.

Клаудия плывет к середине озера. Купальник ей велик и тянется за ней по воде. Солнце теплое, воздух неподвижный.

Я спрашиваю Иду, не слышала ли она вестей от Алексиуса, который живет в Чикаго, или от Кэтрин, которая перебралась в Мэдисон и недавно обручилась.

– Вы не можете побыть у нас подольше? – спрашиваю я.

Она не отвечает. Я оглядываюсь через плечо. Она сделала хороший набросок берега и деревьев, силуэт большой голубой цапли. Она заштриховывает часть силуэта – плечо птицы – и темными тенями намечает перья.

– Ты меня слышишь? – говорю я.

– Нет, – отвечает она рассеянно, не отрывая глаз от рисунка, сосредоточив взгляд на бумаге и энергично царапая ее кончиком карандаша. – Мне нужно быть в Нью-Йорке в понедельник.

– Такой жесткий график.

– Мне нравится работать медсестрой. Я не представляю, чем еще могла бы заниматься.

– А теперь и Клаудия станет медсестрой.

– Похоже, это на роду написано всем девицам О’Кифф. Ну, то есть всем, кроме тебя.

– Возможно, мне такая работа тоже понравилась бы, – говорю я. – Расписание и структура, которую не нужно придумывать себе самой.

Тут карандаш Иды останавливается, и она смотрит на меня. Солнце светит ей в глаза, она поднимает руку, чтобы от него заслониться.

– Тебе это не подходит и никогда не подходило. И ты это знаешь.

В тот же вечер, когда они уезжают, является Герберт Зелигман. Наутро после завтрака я спрашиваю, можно ли мне взглянуть на главу в гранках книги Хартли, где он упоминает меня.

– Это потрясающий текст.

– Да, Стиглиц говорил мне, что Хартли взял за основу мои картины, которые он видел у нас в квартире.

– Тут, скорее, нечто более общее.