Джорджия - Дон Трипп

Позже, оглядываясь на этот день, я всякий раз буду испытывать чувство вины. Все это было неправильно – и спектакль, который устроил в тот вечер Стиглиц, и мое участие в разрушении Пола и его веры в нас, и заодно – в разрушении чего-то юного и нежного между Полом и Бек. Я ему подыграла, я это допустила, я ничего не почувствовала. Я ясно понимала, насколько это неправильно, но куда проще было напасть на них, чем вглядеться в то, чего я видеть не желала.

X

Спустя несколько недель Стиглиц пишет вежливое письмо Стренду и показывает его мне. «Я сожалею о последнем вашем вечере здесь. Мне следовало вести себя умнее», – написал он. Возможно, на это уйдет не один месяц, но в конечном итоге он заманит их обратно. В этом весь Стиглиц. Ученик слегка зарывается или, как в случае со Стрендом, становится соперником. Стиглиц для начала легонько наподдает ему, чтоб было неповадно, а потом снова притягивает к себе.

Он говорит мне, что вместе с письмом планирует послать в качестве подарка фотографию Бек, которую сделал на веранде.

– Ты считаешь, это уместный подарок? – спрашиваю я.

Он отвечает с довольной усмешкой:

– Это очень хорошая фотография.

– Ну ты и подлец.

– Мне больше нравится слово «пройдоха».

– И это тоже.

– Неужели ты не понимаешь, какой это будет замечательный козырь в ее руках, когда Стренд уйдет с головой в работу и забудет свою малышку Бекалину.

– Иди ко мне, – говорю я и тяну его за пояс брюк.

Он кладет фотографию рядом с письмом и смотрит на меня, его взгляд – исступленный – обшаривает мое тело. У меня меньше секунды на то, чтобы броситься бежать. Он гонится за мной через весь дом. Я влетаю на лестницу, но подняться мы не успеваем. Он стаскивает меня на потертый восточный ковер алого цвета и занимается со мной любовью прямо в прихожей.

Когда все позади, мы вместе лежим на ковре, тела наши теплые и влажные. Я касаюсь пальцами капель влаги у себя на животе – там, куда он излился, – гладких, мерцающих.

– Как ты думаешь, мы когда-нибудь от этого устанем? – спрашиваю я.

– Не представляю, с чего бы нам устать.

– Иногда мне кажется, что каждой женщине должен быть дарован шанс заполучить тебя в любовники.

– Не говори того, чего на самом деле не думаешь.

Я переворачиваюсь на бок и ложусь, подперев голову рукой.

– У меня сначала возникает какая-нибудь такая дерзкая мысль, а потом я передумываю.

Я протягиваю руку и касаюсь его щеки. Каким он бывает милым со мной, даже когда вел себя так ужасно. Он ловит мою руку. Лицо его становится серьезным.

– Джорджия, есть другой мужчина, которого ты хочешь?

– Конечно, нет.

– Знаешь, я готов дать тебе свободу иметь все, что ты ни пожелаешь, но при условии, что в конце концов ты все равно останешься моей.

– Я не хочу такой свободы, – говорю я.

– А чего ты хочешь, любовь моя?

– Ребенка.

– Да. – Он отводит взгляд. – Скоро.

– Скоро – это когда?

– После твоей выставки.

– Обещаешь?

– Джорджия, это чудовищно серьезное решение, все не так просто, как ты думаешь.

– Почему не просто?

– Когда ты пишешь картины, когда по-настоящему погружена в свое искусство, ты вся – в нем. Тебя не существует в этом мире, рядом со мной. И я это понимаю. Я хочу этого для тебя, потому что знаю: для того, чтобы создавать то, что ты должна создавать, тебе необходимо полностью этому отдаваться.

Я киваю.

– Ребенок это разрушит, – говорит он.

– Я в это не верю.

– У тебя такой ясный взгляд.

– Мой взгляд всегда будет таким, какой он есть.

Блаженство тянется довольно долго. Я так много сделала в этом году в преддверии январской выставки. Расставила все картины внизу в гостиной. Настоящая лавина абстракций, написанных маслом и пастелью, – пейзажи с озером, с лесным прудом – кажется, во всех есть та же сокрушительная сила, какая была у акварельной «Вечерней звезды», которую я писала в Техасе.

Я чувствую в работах убедительность – некий общий язык, который объединяет весь корпус моего творчества.

У меня однажды был учитель по имени Артур Уэсли Доу, который говорил о композиции не как о размещении на холсте разных красивых предметов, а как о заполнении пространства с некоторым особым смыслом. Именно это я и делаю – заполняю пространство холста, отбирая, удаляя и выделяя. В абстрактных картинах формы так упрощены, что становятся больше самих себя – не реалистичными, а реальными. Даже в моих листьях и цветах объект как таковой отодвигается на второй план. От него самого я не отказываюсь, но докапываюсь до его сути, его внутренней, скрытой жизни.

Стиглиц тоже весь во власти страстей: фотографирует облака. Когда свет падает наискосок и ветер становится прохладным, облака бушуют над озером. Кажется, будто они возникают из ниоткуда – так быстро, их огромные очертания мелькают по поверхности воды.

– Так трудно верно ухватить все сразу, – говорит он. – Облака поймаешь правильно – небо не такое, а когда листья неподвижны, облака теряют форму, и пропадает всякий смысл.

Но, когда я вижу фотографии, которые у него получились, это просто не умещается в голове. Низкий горизонт деревьев или холмов, а над ним – небо, и по нему стремглав мчатся облака, неуловимые и эфемерные образы, которые ему удивительным образом удалось ухватить.

Он приподнимает волосы у меня на шее. Я чувствую там его губы – теплые, легкое прикосновение зубов.

– Ты не уделяешь мне внимания, – говорит он мне в шею.

Я улыбаюсь.

– На свете есть не только ты один.

Я все смотрю и смотрю на них – его облака – его довод против наших приземленных, обыденных жизней. Я вспоминаю, как смотрела на него, сражающегося с камерой там, на холмах. У него получилось – но как? Как он это сделал? Каким образом ухватил нечто настолько эфемерное – случайное совпадение неба, солнца и облаков – и зафиксировал на бумаге так, что мне хочется лишь одного – с головой провалиться в мистическое сияние мира, который он создал.

На следующий день после того, как мне исполняется тридцать пять, приходит весть о его матери: новый удар. Мы бросаемся в город, но она в считаные дни умирает.

Я никогда не видела его таким притихшим, как в поезде на обратном пути на озеро Джордж, куда мы едем за нашими оставшимися вещами.

– Время – страшный вор, – бормочет он себе под нос, и я вспоминаю, как прошлым летом его мать произнесла, взглянув на него:

– Ах если бы мне снова было двадцать и ты, мой милый мальчик, был бы еще