Джорджия - Дон Трипп

– Всем будет проще, если я уеду. С работой у меня этим летом полный провал. Ты сам это сказал.

– Я ничего такого не говорил.

– Ты назвал тот пейзаж трагическим.

– Это была одна картина. Трагическими могут быть мои облака, но твои работы рождаются не для такого эффекта.

Я сержусь, потому что он – опять! – говорит мне, кто я такая.

– Для меня будет лучше на некоторое время уехать.

Он сидит на краю постели и выглядит маленьким и жалким, кажется, будто нечто невидимое уселось ему на плечи, давит на них, прижимает к земле.

Я аккуратно сворачиваю блузку и укладываю ее в чемодан, потом разглаживаю места, где она морщинится. Они собираются снова, эти морщинки, я прижимаю их рукой, расправляю, пока не начинаю чувствовать под ними ребристое дно чемодана. Мне хочется плакать.

– Моя любовь уезжает вместе с тобой, – говорит он.

Одна из прекрасных ничего не значащих фраз, к которым он прибегает, когда мы оказываемся в точке вроде этой.

III

Мэн. Море бескрайне. Лицо обжигает ледяным потоком соленого воздуха, и я чувствую, как на сердце становится легче. Домик у Шоффлеров маленький, простой, без излишеств. В тот вечер после ужина мы с Флоренс идем по берегу к выброшенной на берег шхуне. Потом я возвращаюсь в свою комнату. Березовые поленья потрескивают в камине, я сижу у окна и смотрю в темноту. Вспоминаю небо Техаса – прекрасную вечность той ночи.

На следующее утро я бегу в ночной рубашке по мосткам через клюквенное болото к пляжу. Иду по кромке воды, погружаю ноги в холодное мелководье. Отыскиваю разные обломки, водоросли, камни и ракушки; большую ветку, вытертую и обкатанную морем до формы оленьего рога, холодную и гладкую, точно кость. Я приношу ее обратно в дом и составляю на столе пейзаж из водорослей и ракушек. Днем я делаю наброски их простых форм. Быстро рисую на бумаге. Натягиваю на раму холст, который купила в магазине в Оганките.

На второй день приходит его первое письмо.

«Я знаю, что тебе нужно на какое-то время уехать, – пишет он. – Но я люблю тебя. Это так ясно и так глубоко – моя любовь к тебе…» Сердце в груди переворачивается. Он пишет, как странно чувствует себя с тех пор, как я уехала. Фотографировать ему не хочется. Он занимается только печатью. «Хочу поработать с “Палладио”, но солнечный свет нестабильный, облака то и дело портят картину, и воздух сырой. Видимо, вместо этого возьму “Артуру”».

Он пишет о разных пустяках – о том, как Демпси победил Фирпо и стал чемпионом по боксу в тяжелом весе; о том, как однажды вечером он отправился на прогулку по Болтон-роуд. «У дома то ощущение невыносимого одиночества, какое возникает, когда тебя нет, когда дому не хватает чего-то такого, чем являешься ты. Кто бы там еще ни находился».

Они всегда были прекрасны – его письма.

Как-то я спросила его:

– Стиглиц, ты любишь меня? Или любишь какое-то свое представление обо мне?

Я читаю его письма в кухне, сидя в маленьком кресле-качалке с красной подушкой, закинув ноги повыше. Стол покрыт белой клеенкой, на плите тушится лук, помещение наполнено головокружительным ароматом. Потолок высокий и темный, пол – некрашеный, стены – неоштукатуренные. Это комната, созданная для жизни, такая, какие я больше всего люблю, и в его письме есть та прекрасная боль, которая всегда была в его письмах. И впервые, кажется, за месяцы, а может, и дольше, я его чувствую, он во мне, он движется сквозь меня, я чувствую, как скучаю по нему, как мне его не хватает. Порой мне кажется, я отдала бы все прочее, что имею, ради вот этого ясного и глубокого ощущения его внутри меня.

В дверь дома стучат. Спустя какое-то время в кухню входит Флоренс. Она улыбается, увидев у меня в руках письмо.

– Сегодня еще одно пришло, – говорит она и вручает мне конверт.

Я просыпаюсь когда пожелаю, ложусь когда пожелаю. С Шоффлерами встречаюсь за ужином и изредка в обед. Большую часть времени я провожу одна. Тут не о ком беспокоиться и некому прислуживать. Тут никто не велит мне закрыть окно, если воздух к вечеру стал слишком сырым. Тишина здесь почти абсолютная, если не считать шороха травы и низких гулких ударов волны о берег. По кладовке тут разгуливают живые омары. Иногда я слышу среди ночи скребущие царапающие звуки их клешней, когда они пытаются вскарабкаться на стены и возятся в темноте.

Я говорю себе, что это не важно. То, что он делает с Бек. Флиртует с ней, играет. Она всего лишь модель, она позирует ему для таких фотографий, для которых я больше не соглашаюсь позировать. Ведь я сама это спровоцировала, разве нет? Чтобы его занять, чтобы он меня не отвлекал. Я раскладываю мысли в идеальном порядке и пишу этюд с водорослями. Еще один – с ракушкой. Но дальше этюдов дело не идет. Нет ничего, что стоило бы сохранить. В моей работе ощущается поразительное отсутствие вдохновения, но ведь дни прекрасны, солнце встает, и зеленые ивы за окном так мягко колышутся, все такое нежное. Забавно, до чего пронзительно я чувствую его здесь – гораздо пронзительнее, чем когда мы вместе.

Он пишет, что Стренд приезжал ненадолго погостить и уже уехал, что Бек очень несобранная, в ней нет ничего творческого. Она все время торопится сделать все поскорее, пытается ухватить то, что ей не по силам: ее картины такие же рассредоточенные, как и она сама. Но на машинке печатает неплохо. Розенфельд обнаружил, что в этом отношении она весьма полезна. Он пишет главы для своей новой книги. Подсовывает страницы ей под дверь, и она отстукивает их для него на «Смит-Короне».

Я уверяю себя, что эта разлука нам на пользу. Сегодня восемнадцать дней.

IV

Я это чувствую сразу, едва вернувшись на озеро: что-то не так, неловкость между ними, будто что-то нарушено в сексуальном пространстве. Перейдена черта. Он – нервный и скрытный. Все в нем – глаза, губы, руки – лживо. На Бек он не смотрит, а когда на нее смотрю я, она отводит взгляд. Смех у нее натужный, и я угадываю безошибочно. Даже у Розенфельда улыбка потерянная. Он стал свидетелем того, как рушится наш идеальный сверкающий союз.

Стиглиц берет меня под локоть.

– Нам нужно кое-что обсудить.

Он садится на кровать, и я слушаю, как он рассказывает мне, что все это было ошибкой и он навсегда покончил с минутными влюбленностями, со всей этой глупостью.

– Что ты называешь глупостью?

– Это Элизабет