Джорджия - Дон Трипп

– Беги, Джорджия! – кричит он мне. – Беги!

И я бегу на холм.

Когда добегаю до фермерского дома, сердце готово выскочить из груди, я отчаянно кричу, с промокшей насквозь одежды на пол стекают лужи.

Элизабет приносит мне одеяла, а Агнес звонит, чтобы позвать на помощь, и мужчины стекаются по холму к берегу.

Я наблюдаю с террасы, крепко сжимая поручень ограды. Стиглиц доплыл до перевернутого каноэ. Он хватает мальчика, который по-прежнему держится за борт, – та самая бледная рука, которую я видела, – суденышко покачивается и кренится в одну сторону, но Стиглиц собирается с духом и одним рывком затаскивает мальчика в шлюпку.

– Все будет хорошо, – говорит подошедшая Элизабет. Она протягивает мне чашку горячего чая. – Остальные тоже уже плывут к ним.

– Там был еще один мальчик, – говорю я.

– Они его найдут.

Элизабет обхватывает меня за плечи. Стиглиц снова гребет, обходит каноэ кругом, присматривается.

Мальчика они так и не находят. Спустя неделю охотник обнаруживает куртку, прибитую к берегу, запутавшуюся в корнях дерева.

– Мы не можем вечно об этом думать, – говорит мне Стиглиц, когда нам передают эту новость. – Мы не могли его спасти.

Остальные уже легли. Ночь теплая. Небо залито звездами.

– Жаль, что мы даже не попытались, – говорю я.

Повисает мертвая тишина.

– Он погиб сразу, как только каноэ перевернулось, – говорит Стиглиц. – Когда я греб туда, я уже знал.

Он смотрит вдаль, на озеро, темная громада острова поплавком лежит на серебряной глади.

– Наверное, ты сделал правильный выбор, – говорю я.

– Выбора не было.

– Я тебя не виню.

Тут он смотрит на меня, и печаль его так искренна, что у меня перехватывает дыхание.

В середине сентября, когда большая часть семьи разъехалась, в коридоре второго этажа я наталкиваюсь на Хедвиг. Она стоит на коленях. Смотрит на меня расширенными глазами. Я пытаюсь помочь ей подняться, ее рука дергается, язык заплетается, она смотрит сквозь меня, как будто я дверь, в которую она стремится пройти. Потом рука ее безвольно повисает, и она оседает, всем весом завалившись набок.

Я кричу – зову на помощь. Стиглиц откликается с другого конца дома. На холм устремляется отряд докторов. Ее уносят, и она едва шевелится. Когда звонит Ли, он плачет. Инсульт. Она поправится. Насколько это возможно.

На следующее утро я долго его обнимаю. Мы часами гуляем, наблюдая, как листья сгорают дотла в своем осеннем пожаре. Он фотографирует светящиеся дождевые капли на яблоне. Как будто слезы, говорит он.

Я замечаю, что он беспокоится из-за моей работы, из-за того, что я делаю и чего не делаю, чему мне еще следует научиться. Легкая рябь напряжения пробегает по мне, когда он входит в лачугу, где я работаю над картиной. Мы вместе рассматриваем мою «Яблочную серию», «Красные клены», «Дерево с отрезанной конечностью». Все, что я написала летом, когда дом был переполнен шумом и людьми, кажется чуть менее ярким, незавершенным.

– Похоже, в них нет той жизни, какая была в моих ранних вещах, – говорю я.

– Все придет, – говорит он.

Но трудно не замечать темного тока отчаяния, который переливается из его ладони в мою, когда мы идем в город на почту или по утрам сидим вместе на кухне.

– Тебе пришлось бы выбирать, – говорит он однажды ни с того ни с сего. Стоит конец осени. Дом опустел, все разъехались. Я мою посуду.

– Выбирать? – переспрашиваю я.

– Между ребенком и искусством. Ты ведь это осознаешь, правда?

– Нет, – говорю я, ополаскивая тарелку и наблюдая за тем, как чистая вода стекает с ее поверхности.

– Не надо было мне поднимать эту тему. – Он берет тарелку из моей руки и вытирает полотенцем, трет яростно, пока тарелка не начинает скрипеть.

– Это ты у нас всегда слишком много думаешь, – легко замечаю я. – А я бы запросто справилась с ребенком.

– Все равно сейчас неподходящий момент для принятия такого решения.

– Не я об этом заговорила.

Он берет два ножа, которые я ему только что вручила. Я замечаю их узкие металлические поверхности, отражающие свет.

Роняю миску, которую держу в руках, в тазик для мытья. Вода расплескивается, обливает нас обоих.

– Ты это нарочно сделала! – говорит он, отступая.

– Правда?

Он тянется к моим рукам, чтобы вытереть их кухонным полотенцем, но я хватаю его за пояс штанов, толкаю его на мойку и вжимаюсь бедрами ему между ног.

– Ты насквозь мокрая, – говорит он.

– Мне так все это надоело, – говорю я, – мрачность, угрюмость – мне жаль тратить на это свое время.

– Ты не очень-то добра.

– Никто не может отменить то, что уже сделано. Даже ты. – Я расстегиваю его штаны. Трогаю его, и он улыбается.

– Ну наконец-то, – говорю я. – Улыбка.

Он твердеет в моей ладони.

Блузка на мне вся в мокрых пятнах. Сквозь хлопковую ткань он касается моих сосков, крутит один из них пальцами, пока я вожу ладонью по нему вверх-вниз. Он трогает мою грудь, потом проскальзывает рукой за пояс юбки, стаскивает ее вниз по бедрам, пока она не соскальзывает, его рука обхватывает меня сзади, пальцы пробираются внутрь меня.

– Все мокрое, – говорит он.

Его пальцы проталкиваются в меня глубже, сначала мягко, потом – нет.

– Я хочу тебя, – произношу я.

– Жестко, прямо над мойкой? – его голос звучит тихо, в будоражащей близости от моего уха. – Сзади, на столе? Или верхом на стуле?

Его рука теперь подо мной, он поднимает меня, кладет спиной на стол, и вот он – яростный стремительный натиск его скользящих движений внутри меня.

– Я не буду выбирать, – говорю я.

Он прижимает мои ладони к стене над головой. Свеча опрокидывается, катится по полу.

– Придется.

Его зубы впиваются мне в горло.

– Я хочу сразу всё.

VI

Октябрь. На озеро приезжает Пол Розенфельд и привозит с собой художника Чарльза Дункана. Розенфельда только-только назначили музыкальным критиком журнала The Dial. В нас он души не чает и постепенно превращается в человека, на которого Стиглиц может положиться. Он покупает те произведения искусства, которые рекомендует Стиглиц: картины Марина, Хартли, Доува, – и развешивает их по своей элегантной квартире в Ирвинг-плейс, где год назад на зимней вечеринке мы познакомились с поэтессой Марианной Мур. Мы с ней тогда со смехом обнаружили, что родились в один день и один год. Розенфельд спросил у Стиглица, можно ли купить одну из моих масляных работ.

– Боюсь, ее работы пока не продаются, – отвечает Стиглиц. – Но как только начнут, ты, Толстяк, узнаешь об этом первым.

Вскоре после приезда Розенфельд громко заявляет, что единственное, что он способен приготовить, это яичница-болтунья. И вот