Джорджия - Дон Трипп

картина по-прежнему стоит на нем, еще влажная. Я сажусь к нему на колени, перебираю кончиками пальцев пестрые седые волосы, и мы изучаем ее, мою музыку, восторг от которой все еще во мне.

– Теперь я вижу, – говорю я, – какие возможности дает масло. Оно в самом деле упрямое, в самом деле тяжелое, нет в нем ни свободы, ни легкости, но вот интенсивность цвета – с ее помощью можно сказать все, что я хочу сказать.

Он кивает. Я обхватываю руками его голову, притягиваю к груди.

– Красиво, – говорит он.

– Я так вижу благодаря тебе.

II

Поток посетителей в нашу импровизированную галерею не иссякает, но теперь здесь новые имена. Уолтер Аренсберг, Чарльз Шилер, Мариус де Зайас. Критики, меценаты, торговцы произведениями искусства. Заходит Артур Боуэн Дэвис, организовавший в 1913 году Арсенальную выставку, в компании Лео Стайна, брата Гертруды. Эдвард Стайхен, тоже фотограф, приводит коллекционера живописи Фрэнка Крониншилда – редактора Vanity Fair.

Крони жмет мне руку. Он такой же глянцевый и элегантный, как и журнал, который он полностью преобразовал. На лацкане у него подрагивает бутоньерка. Стиглиц ликует. Он показывает всем несколько моих новых картин маслом и принимается на все лады превозносить их «безудержную силу», их «неподдельность» и мастерство, которое я начала в этом приобретать. Он рассказывает им историю о том, как впервые обнаружил мои работы, когда моя подруга Анита Поллицер принесла их в «291» три года назад, в его день рождения, в первый день нового, 1916 года. И как, едва развернув рисунки, он понял, что перед ним – новое искусство. Бесстрашное самовыражение. Независимое сознание. Женщина на бумаге.

А я только сидела на краешке дивана, прихлебывала воду из стакана и наблюдала знакомое черное сияние его глаз, которое возникает, когда он говорит обо мне, и движение его рук в воздухе. Ведь он сейчас создает легенду моего искусства. Всего лишь легенду – я это понимаю, но, когда слушаю его, мне все труднее вообразить себе иную жизнь, такую, в которой нет его. Мою жизнь до него. В том, как он все описывает, есть что-то почти мифическое – будто я возникла из ветра, равнин и чисто-голубого неба, из бесконечных зим, раскинувшихся на холмистой промерзшей земле.

Неизменно наступал момент, когда Стиглиц доставал несколько своих новых фотографий. Потрясение охватывало комнату – прокатывалось по ней волной. Никто в открытую не говорил о том, что на снимках я. Фрагменты – лицо, грудь, шея, руки. Обнаженные. Иногда я думаю, что, наверное, мне бы следовало испытывать неловкость, но на самом деле мне даже весело наблюдать за тем, как их шокируют эти фотографии. Как не вяжется в их представлении мое прямое черное платье и строгий воротник с женщиной на этих снимках, ее телом, руками, бедрами, тугой плоскостью живота, мерцанием ногтей, треугольником густых черных волос. Его фотографии стали со временем более откровенными и несдержанными.

– Ошеломительно, – произносит кто-нибудь и как бы между делом бросает вороватый взгляд на мой край дивана, пытаясь соединить в сознании суровость сидящей там женщины и то, что изображено на палладиевых пластинах, прислоненных к стене.

Наши скромные комнаты постепенно наполняются соблазнительным очарованием. Я не прожила здесь еще и года, а на нас уже смотрят как на удивительную парочку: старый фотограф и его дерзкая прорицательница, его художница, его юная муза. И я тоже начинаю видеть то, что видят они: как в этих обманчиво простых изображениях ему почти что удается ухватить некую суть, проявление универсальной женственности.

– Это революция, – заявляет Эдвард Стайхен, бросив на меня быстрый взгляд. – Ничего подобного еще нигде в мире не было.

– Я Стиглицу то же самое сказала, – говорю я. – Это намного больше, чем просто фотографии, ведь правда?

Эдвард улыбается.

– Правильно сделанный снимок в состоянии запечатлеть в мгновении целую эру; он может затронуть даже то, что одна душа значит для другой.

Он отворачивается от фотографий и кивает на мою картину «Музыка», прислоненную к противоположной стене.

– Но когда я говорю, что это революция, Джорджия, я говорю не только о ваших фотографиях, сделанных Стиглицем. Он часто об этом рассказывал, но сегодня я увидел своими глазами, что здесь делаете вы. – Он указывает на мою картину. – В этой стране ни один другой художник не пишет подобных абстракций.

III

– Крони был сражен наповал! – восклицает Стиглиц, когда гости расходятся. – Фотографии его просто убили! Он в них влюбился.

– Разве ты не этого хотел?

– Конечно, но это оказалось слишком легко. Прямо-таки магия. Ты видела, как быстро это произошло?

Я киваю. Я уже приступила к уборке. Мою грязные бокалы, натягиваю ночную рубашку, вешаю платье. Окунаю щетку в банку с зубным порошком, чищу зубы, сплевываю, полощу рот.

– Я была рада повидаться с Эдвардом, – говорю я. Интересно, я осознаю, что говорить о нем – жестоко?

Стиглиц смотрит на меня, глаза – пустые.

– Я видел, что ты с ним беседовала. Что он такого тебе говорил?

– Просто сказал, что ему понравились твои фотографии – и мои картины.

– В одном его мизинце таланта больше, чем во всей моей жизни, и меня ужасно огорчает, Джорджия, что он продался. Для него теперь важны лишь деньги.

– Он говорил сегодня, что хочет вернуться обратно к семье в Вуланжи.

Стиглиц фыркает.

– Бабий треп и суета. Он хочет стать звездой рекламы.

Я с ним не согласна, но не спорю. Гнев Альфреда на Эдварда Стайхена, похоже, прямо пропорционален тому, насколько болезненно близки они были когда-то. В хорошие годы галереи «291» Эдвард был юным протеже Стиглица – одним из самых преданных и обожаемых. Когда Стиглиц запустил журнал Camera Work, Эдвард стал автором первой обложки. Они были неразлучны. Но потом Эдвард вырос: он вступил в войну, в которую Стиглиц не верил, руководил аэрофотосъемкой для союзников, а теперь ходят слухи, что он нацеливается на пост в Condé Nast, что, по мнению Стиглица, уже окончательное торгашество. Мне Эдвард всегда нравился – его приветливая полуулыбка и сила, которая ощущалась во всем его лице. А еще глаза, проницательные, но добрые. Он спокойно сносит все гневные тирады Стиглица и обходится с ним всегда с такой добротой, почтением и вниманием, как если бы это был его стареющий отец. Уважительное отношение Эдварда к человеку, который был когда-то его учителем, похоже, нимало не меняется, но у него сильная воля, и он никому не позволяет сбить его с пути. Однажды, столкнувшись с ним на открытии какой-то галереи, я обмолвилась об этом.

– Вы всегда таким были, Эдвард? – спросила я. – Таким уверенным в себе и в то же время исполненным сочувствия к другим?

– Я слишком много повидал на войне, – просто ответил он. – Слишком