Джорджия - Дон Трипп

– Голая.

Он пропускает это мимо ушей.

– Мне нравится вот эта. Какой у тебя здесь мягкий взгляд, ты смотришь вверх и вбок, как бы мимо всего. О чем ты думала в этот момент?

– Наверное, думала, что нога чешется, а ты запустишь мне в голову туфлей, если я пошевелюсь, чтобы почесаться.

Он показывает мне, как ретушировать снимки. Крошечные белые несовершенства, оставленные пылью, словно звезды на ее теле. Я подправляю фотографии штрихами заостренной кисти. Развожу пигмент умбры водой, пока не получится точное соответствие тону кожи. Очень осторожно закрашиваю крошечную белую точку и смотрю, как она темнеет по мере того, как краситель проникает в желатиновый слой.

– У тебя отлично получается, – говорит он, держа в руке один из готовых снимков, которые я отретушировала. Он рассматривает снимок под увеличительным стеклом. – Очень, очень хорошо.

– Я неплохо управляюсь кисточкой.

Он продолжает всматриваться в фотографию.

– Почти не могу обнаружить, где было пятнышко.

– Разве не в этом состояла моя задача?

– Конечно. Но даже из фотографов мало кто так хорошо с ней справляется.

Тут он притягивает меня к себе, и в тесном пространстве фотомастерской с ее случайным светом в щелях целует меня. Он так меня целует, что кажется, плавится темнота.

– Я люблю каждую твою минуту, – говорит он. – Каждое выражение на этом лице, каждое настроение, тень, дюйм.

– Каждые полдюйма? – дразню его я.

– И каждую половинку от полдюйма. Я хочу, чтобы ты была здесь всегда.

– Это немного дольше года.

– Я просто говорю то, что чувствую.

– Я уверена, что через год ты будешь готов затолкать меня в чемодан и отправить обратно в Техас.

– Никогда, – говорит он.

Никогда, всегда. Такие большие слова. Меня это уже тогда потрясло.

– Ты наполнила мой мир совершенно новым смыслом, Джорджия. Пока ты не появилась, все шло к концу.

Мы в последний раз купаемся голыми в озере. Вода такая холодная, что щиплет кожу. Когда руки и ноги начинают неметь, я выхожу и заворачиваюсь в полотенце. Он дергает за уголок, полотенце распахивается.

– Не надо! – я смеюсь и заправляю уголок обратно, а он снова его вытаскивает.

Маленький разбойник висит, съежившись от холода, у него между ног, солнце согревает мне плечи, он трогает себя, потом тянется к моему полотенцу. Я шлепаю его по руке, отмахиваюсь, смеюсь.

– Кто-нибудь увидит.

– Какой еще «кто-нибудь»? Тут никого нет.

Он берет меня за руку и уводит прочь от пирса к полосе деревьев. Расстилает полотенце. Земля твердая, солнце плещет сверху сквозь листья, руки мои по запястья в свету, и он вталкивается в меня сзади, все жестче, все глубже. А после мы лежим голые на самом краю тени.

– Я хочу ребенка, – говорю я ему, водя пальцами по его груди. – Того, о котором ты писал мне в письмах.

– Прежде нужно еще так много сделать.

– Я знаю, но скоро.

– Да, – шепчет он. – Скоро.

Стаи гусей пролетают над нами. Замедленное движение их тел словно утекающие мгновения.

XVI

Мы возвращаемся в Нью-Йорк, в нашу комнату размером с обувную коробку. Я не уезжаю – такое странное головокружительное чувство. Эта новая жизнь, в которую я проскользнула, пока не ощущается по-настоящему моей.

Дважды в неделю мы ужинаем у его матери в квартире на 65-й Восточной улице. Она рассказывает мне истории о том, как Альфред был маленьким, как любил лошадей и скачки, как в десять лет запирался в бильярдной на верхнем этаже и тренировался на бильярде по несколько часов подряд в одиночестве, пока не начал выигрывать у отца и его друзей. Рассказывает, как совсем маленьким, еще и четырех не было, он полюбил фотографию одного родственника и не желал с ней расставаться, так что пришлось привязать ее веревочкой к его запястью, и вот он бегал по дому, а фотокарточка летала за ним следом и скакала по ступенькам, когда он спускался по лестнице.

Ужины у нее дома обильные и потрясающе вкусные. Свечи, очаг, смех, настоящая радость, восторженное свечение на лице старой женщины, когда она смотрит, как мы шутливо поддразниваем друг друга. Она сияет. Ей доставляет удовольствие видеть его счастливым.

В другие вечера мы едим в скромных ресторанчиках, в которых можно сидеть рядом. Мой любимый – «Автомат». Мне нравится его красота и простая безликость: бросаешь в щель четвертак и достаешь еду.

– Здесь сталкиваются два наших мира, – говорю я ему как-то раз.

– Тут?

– Да, в «Автомате». Твой мир изысканных мраморных полов и моя еда за двадцать пять центов.

Он бормочет что-то в ответ, занятый выбором между ванильным заварным кремом и яблочным пирогом. Я нажимаю на кнопку. Подносы разворачиваются.

– Эй, я же смотрел, – говорит он.

– Но если ты посмотришь с другого ракурса, выбрать будет проще. Видишь, там в креме вмятина – я бы взяла пирог.

Стиглиц фыркает, кидает в прорезь серебряную монету. Замок щелкает, он открывает дверцу и достает пирог.

Раз в неделю мы доходим пешком до Колумбус-Серкл, чтобы там встретиться с приятелями Стиглица из «Круглого стола» и поужинать в «Дальневосточных китайских садах», где подают чоу мейн с ананасами за полтора доллара. Мужчины обсуждают жизнь и спорят о теориях искусства. Восхваляют тех, кто вошел в их кружок, и клянут тех, кто отбился от стада. Я обожаю эти разговоры, хотя мне куда интереснее наблюдать. Пылкость Стиглица заражает остальных – он вовлекает всех в страстные споры об искусстве, культуре, политике. Из идей, которые звучат за столом, я выхватываю наиболее драгоценные: что Матисс, самый блестящий из колористов, называет черный цвет «силой». Что Сезанн утверждает, будто натюрморт – это никакая не мертвая природа, а непрекращающаяся игра света и тени.

– Задача искусства, – говорит Стиглиц критику Полу Розенфельду, – не в том, чтобы запечатлевать вещи в том виде, в каком их видят все, а в том, чтобы вдыхать в них незримый дух: из того, что осязаемо, конкретно и личностно, создавать абстрактное и безвременное.

Розенфельд слушает его. Он в этом кружке недавно и, похоже, ошеломлен тем, как ему повезло оказаться в удивительном мире Стиглица. Мне он кажется очаровательным. Невысокий толстяк с волосами песочного цвета и добрыми карими глазами, немного печальными. При этом он – проницательный автор, пишущий с язвительным остроумием.

– Суть пережитого, – подхватывает художник Абрам Валковиц. – Дело не в субъектности и не в объектности. Возьмите Айседору Дункан. Ни законов, ни правил.

– Я видел ваши рисунки Дункан, когда они выставлялись в «291», – говорит Розенфельд.

– Он с тех пор сделал и другие, – говорит Стиглиц. – Более сильные и точные, в них передано то самое чувство, объяснение, почему нас