Джорджия - Дон Трипп

Я слышу, как остальные спускаются по лестнице у нас за спиной. Стягиваю плащ с его плеч и вешаю просушить.

Полночь. Дверь моей комнаты со скрипом открывается. Я сажусь в постели, он прижимает палец к губам, плотно закрывает за собой дверь. И вот он уже рядом со мной в кровати, его губы крепко прижаты к моим.

– Теперь, – говорит он, слово смешивается с жарким дыханием.

– У меня будет кровь.

Он стаскивает меня на пол, мы лихорадочно ощупываем друг друга руками, его колено – у меня между ног, он разводит их в стороны, и вот он во мне, вдавливается в меня. Я чувствую острую боль, чувствую, как что-то в глубине разрывается, когда он вворачивается меж моих бедер, его дыхание обжигает мне волосы, ускоряется, и потом он выскальзывает из меня, и на животе у меня собирается лужица влаги.

Он приносит мне из ванной полотенце и марлю, я лежу на полу с марлей между ног и бледными следами крови на руках.

– Ложись в постель, Джорджия, – мягко говорит он, помогая мне встать.

– Останься сегодня со мной, – прошу я.

Мы забираемся под одеяло и крепко обнимаем друг друга, наши ноги переплетаются.

Я резко просыпаюсь, сердце колотится. Старые сны о матери. Как сильно она болела – кровь разбрызгивалась крошечными лепестками каждый раз, когда кашель сотрясал ее хрупкое тело. Тяжелый стук в дверь – хозяйка пришла требовать плату за квартиру, а у нас на кухне ни крошки еды, мама поковыляла к двери, чтобы объяснить, и тут-то легкие ее разорвались – прямо там, в прихожей, она сползла вниз по стене и умерла. Слово – вслух, в темноте ночи, тихо-тихо. Умерла. Какая странная комната. Все не так. Какое-то мгновение я не понимаю, где нахожусь. Потом вижу его, Стиглица, он лежит рядом, его прекрасное спящее лицо такое безмятежное и такое близкое. Гроза прошла. Ночь светла. Свет в окно бросает на пол тень, похожую на стремянку. Я прижимаюсь к нему сзади, повторяю его форму, вдавливаюсь в него грудью и тазом, будто мое тело способно заполнить все пространство композиции, еще не заполненное его телом.

XIV

На протяжении нескольких следующих недель на озере одни родственники уезжают, другие приезжают – семейный гомон, ссоры, планы. Я потихоньку даю восьмифунтовому терьеру-террору Сельмы кличку Рвач – Стиглиц меня полностью поддерживает. Его племянница Элизабет доверяет нам тайну. Она влюблена в садовника, человека с вытянутым лицом, которого зовут Дональд Дэвидсон. Он без гроша за душой, без каких-либо честолюбивых планов, сорокалетний и разведенный, но она утверждает, что между ними любовь и весной они поженятся. Родителям – серьезному брату Стиглица, врачу по имени Ли, и его покладистой жене Лиззи – эту сенсационную новость Элизабет сообщить пока не успела.

– Дядя Альф, – твердо говорит она, – ты должен хранить мой секрет, ведь я-то, – она кивает головой в мою сторону, – твой сохранила.

– Он сохранит твой секрет, Элизабет. – Я смотрю на него строго. – Правда?

Это наигранная строгость, он понимает, и мы все трое хохочем, но тут из-за угла веранды появляется Сельма, метя пол семнадцатью фунтами оборок на платье.

– И из-за чего же такой шум? – высокомерно интересуется она.

– Да мы говорили, что твоя юбка не слишком-то тщательно метет, – Стиглиц указывает карандашом на паутину и двух мертвых мотыльков.

– Ты, как всегда, невыносим.

– А ты, как всегда, что-то из себя строишь, дорогая Сел.

Сел, как никто другой, умеет в два счета испортить Стиглицу настроение, и я его понимаю. Из всех его родственников она единственная, кого я не выношу: одного ее присутствия довольно, чтобы я почувствовала, как сильно его мир отличается от моего.

Когда она уходит, Стиглиц говорит:

– Моя сестра – ходячее и мычащее подтверждение того, насколько безнадежен хаос, в котором погрязла Америка: не в состоянии принять ничего нового, цепляется за какое-то былое величие.

– Да она же пустышка, – возражает Элизабет, – и не заслуживает такого внимания с твоей стороны, дядя Альф.

Я здесь хорошо пишу. Выхожу из дома, сажусь в траву и делаю акварельные наброски шиповника, который растет у шпалер. Я чищу яблоки и собираю виноград. Когда приходится возвращаться в дом ради долгого дневного обеда, я вожу ложкой по поверхности супа – по-моему, для супа сейчас слишком жарко. Вся эта пища… Я молчу, слушаю вполуха – мысли возвращаются к наброскам, которые я делала утром.

К концу третьей или четвертой смены блюд опускаю вилку на край тарелки – короткое звяканье останавливает Стиглица посреди жаркой беседы с братом Ли. Он бросает на меня взгляд. Я отвечаю слабой улыбкой, он отводит глаза, и они продолжают разговор. С тех пор как приехал Ли, они говорят об Оуклоне и о том, сколько стоит его содержание: налоги, страховка, ремонт, все в таком духе. Дом принадлежит семье более сорока лет, но Ли, на плечах которого лежит бо́льшая часть расходов, говорит, что, возможно, дом все же слишком большая роскошь для его кошелька. Собачка Сел прибегает понюхать мои икры. Я потихоньку ее пинаю. И тут Ли меня спрашивает:

– Сколько вы планируете пробыть в Нью-Йорке, Джорджия?

Все за столом замирают. Неловкое молчание. Элизабет откашливается. Я стараюсь не смотреть на Стиглица. Смотрю на Ли.

– Я должна вернуться в Техас к началу учебного года, осенью.

Я улыбаюсь и встаю из-за стола. Наклоняюсь для беглого поцелуя в пухлую щечку Хедвиг, киваю всем остальным и направляюсь к лестнице, иду медленно, пока до меня не доносится звук отодвигаемого стула Стиглица, его шаги у меня за спиной. Я оглядываюсь через плечо. «Поймаешь?» – произношу одними губами. Он протягивает руку, чтобы схватить меня за рукав, но я быстрее, я бросаюсь бежать, ноги у меня легкие, почти бесшумные, я преодолеваю по две ступеньки разом и по коридору бегу к его комнате. Он не отстает. Ловит меня у самой двери, увлекает внутрь. Прижимает к двери, мы трясемся от хохота, он впивается руками в пояс моей юбки, расстегивает воротник блузки, целует мне горло, грудь. Я ощущаю бедром его твердость сквозь брюки, дверь подрагивает, тихонько гремит в своей раме.

– Тс-с-с, – шепчу я. – Услышат.

– Мне плевать, что там они услышат.

Мы занимаемся любовью под ярким солнечным светом, его лицо надо мной, я подношу подушку к губам, зажимаю ею свой крик, и вот мы лежим, когда все позади: влажная кожа, солнечный свет проникает внутрь, занавески вздымаются и опадают.

Дни становятся короче. Небо теперь того крахмально-гладкого синего цвета, какой приходит лишь к концу лета. Однажды он будит меня рано утром, и мы идем гулять. Воздух