Джорджия - Дон Трипп

меняется, он теперь куда прохладнее, и освещение тоже другое: каждый силуэт, каждое дерево, крыша, холм, дом, озеро, дорога – все будто отодвинуты друг от друга, каждый очерчен отдельно, четкими линиями, цвета – напоенные влагой, насыщенные.

Мы идем, и я рассказываю ему, как в студенческие годы покрыла холст толстым слоем белил, оставила высохнуть и после нарисовала картину поверх этого слоя. Спустя несколько дней, увидев эту работу все еще стоящей на мольберте, я была поражена сиянием, которое проникало сквозь изображение. Сама по себе картина была ничем не примечательна, но вот эта светящаяся глубина все меняла.

Он слушает, непривычно притихший, размышляет.

– Ты – как раз такая белизна, – говорит он наконец.

Я смеюсь.

– Нет-нет, я серьезно. Пронзительность твоему искусству придает та самая чистота зрения. Неописуемое чувство жизни. Тебя не переучили, да и то, чему пытались научить, ты по большей части не принимала, поэтому в твоих лучших работах проявляется суть того, что ты собой представляешь и как чувствуешь.

Под ногой с хрустом ломается палочка. Его слова звенят во мне – кажется, я тону. В твоих лучших работах. Я сама понимаю, когда чего-то не хватает. Взгляну на то, что нарисовала, и сразу вижу: не получилось – и рву картину за то, что она – подражание, или за то, что в ней нет равновесия. Но как отличать хорошее от лучшего? Я хочу этому научиться – хочу видеть так же, как видит он.

Стиглиц в то утро выглядит озабоченным, какая-то мысль его гложет. Мы идем к озеру и лежим на берегу, я опираюсь на валун.

– Не больно? – спрашивает он.

Я улыбаюсь. Есть во мне такие странные черты, которых я сама не могу себе толком объяснить, и среди них – то, как я люблю твердые поверхности. Он смотрит мимо меня, на воду.

– Джорджия, если бы ты весь год могла заниматься чем захочешь, что бы ты стала делать?

– Рисовать.

– Ты уверена?

– Да.

– И даже необходимость иметь дело с абсурдом тебя бы не остановила?

– Например, с тем абсурдом, который носит шерстяную накидку? – я легонько давлю босой ступней ему между ног. Чувствую его там.

– Не буди этого разбойника. Он придет за тобой.

– Пускай.

– Ты хочешь остаться, Джоржия?

– Ты имеешь в виду в Нью-Йорке?

– Да, на год в этой студии. Все твои бытовые расходы будут оплачены.

– Кем же? Тобой?

– Нет, но у меня есть договоренность.

– Звучит таинственно.

– Я нашел мецената, который готов платить за твое жилье и питание. Главное – у тебя будет возможность ни о чем не беспокоиться и писать.

– А мы? – спрашиваю я.

– Это не главное.

Я смеюсь.

– Неужели?

– Я много думал об этом, – говорит Стиглиц. – Тебе нужно время и пространство для развития. У тебя сильное зрение, но тебе необходимо развивать мастерство в работе маслом. Твое творчество не будут воспринимать серьезно, пока ты не освоишь масло. И ты это знаешь.

Целый год – это головокружительный подарок, такой отрезок времени. Я чувствую, как осознание распространяется по всему телу. Сколькому можно научиться за год. Сколько можно сделать.

– Я хочу именно этого, – говорю я.

– Ты точно знаешь?

Облака смещаются, солнце рикошетом отскакивает от воды, задевает глаза.

– Да.

XV

Десять дней спустя все остальные разъезжаются, мы остаемся одни. Я с головой в живописи, а он ходит неприкаянный и не может найти себе места теперь, когда дом опустел и больше нет родных, с которыми можно скандалить по пустякам. Он знает, что я не люблю, когда меня отвлекают от работы. Не люблю разговаривать.

Однажды в конце сентября я спускаюсь вниз посреди дня, оторвавшись от работы, и нигде не могу его найти. В доме его нет, на веранде – тоже. Приглядевшись, вижу его в конце пирса, он бросает в воду камешки. Тело скручивается, затем рука молниеносным движением выбрасывается вперед. Камешки прыгают по воде, оставляя на поверхности вмятинки, следы разбегаются кругами. Он говорил, что считает, сколько раз камешек отскочит. Его рекорд – больше четырнадцати. Это занятие с ним с мальчишеских лет, способ укротить нервы. Такая любопытная точность в движениях. Бездумная, грубая сила в каждом броске.

Дни проходят. Я пишу смену времен года, насыщенные красные и желтые тона, мимолетные оттенки зеленого – цвета настолько глубокие, что в них можно утонуть. Я счастлива. Голубые края неба на панелях «Селотекс»[13], нежные белые массы облаков, кленовые деревья, пробивающиеся с нижнего края доски, – видны лишь их верхние половины. Масло всегда поражало меня своей непреклонностью – ему недостает спонтанной свободной жизни, которую акварель производит уже самой своей текучей сутью. Но вот, экспериментируя с этими деревьями, с желтыми и красными оттенками, я начинаю ощущать другую, непосредственную силу, которая присуща масляным краскам – насыщенность цвета, беззастенчивая, восхитительная, интенсивная. Я играю с линией: облако будто высечено из неба. Изогнутый прыжок дерева – толчок вверх, в синеву.

Я развожу краску, потом развожу ее еще сильнее, пока она не ощущается на кисточке совсем гладкой. Веду кончиком кисти по внешнему краю отчетливую линию вокруг всей картины. Вздрагиваю от восторга. Какая возможность подчинить краску своей воле! Делать плавные переходы из цвета в цвет, имитировать случайные подтеки акварели, но все это – под жестким контролем, и к тому же – с какой неумолимой силой бьет с холста каждый цвет. К середине овала – оттенки посветлее, плоской кистью слегка растушевать вверх, и вот уже дрожащий изгиб дерева рвется к небу будто пламя.

Пока я работаю, он пишет свои письма – письма родным, другим художникам и друзьям из города; а еще есть деловая переписка, ее тоже нельзя запускать. Днем приходит ко мне. Смотрит, что я сделала.

– Какие буйные цвета, – говорит он.

– Начинаю их осваивать.

– Значит, довольна, что я подтолкнул тебя к маслу?

– Ты не смог бы подтолкнуть меня к тому, чего я не хочу.

Он начинает печатать мои фотографии. Оборудует мастерскую в старой теплице на холме, на окнах – черные шторы. Заколачивает досками и заклеивает лентой тончайшие щели, создает в тесном затхлом помещении интимную темноту. Прикрепляет снимки к бельевым веревкам, натянутым между стенами крест-накрест.

– Взгляни на нее, – говорит он.

В кювете с проявителем у самой поверхности колышется рябью мое лицо. Он вынимает мокрый отпечаток из жидкости, прищепкой прикрепляет фотографию рядом с остальными – сохнуть. Я рассматриваю их, одну за другой. Выражение ее рук – моих рук, – ее тела, ее лица – тоже моих – суровое, в неумолимых глазах нет даже мягкого намека на улыбку. Я все смотрю, не могу оторваться.

– Ты влюблена в саму себя, – говорит он с улыбкой.

Я изучаю снимки. Ее лицо не похоже на мое.

– Ты делаешь меня другой, – говорю я.

– По сравнению с кем?

– По сравнению с тем, какой я всегда себя видела.

– Есть много