Джорджия - Дон Трипп

На следующий день он звонит мужу своей сестры, Джорджу Энгельхарду, чтобы запустить процедуру развода. В студии появляются коробки и деревянные ящики с самыми нужными ему вещами: книги, картины, кюветы, воронки, камеры, снимки, фоторамки. Все остальное он перевозит из дома 1111 по Мэдисон-авеню на склад в подвале Галерей Андерсона. Заказывает еще одну узкую кровать и ставит напротив моей в другом конце комнаты. Он натягивает между кроватями веревку и вешает на нее одеяло.

XII

В августе его мать требует нас к себе на озеро Джордж. Она хочет познакомиться с причиной всех бед – темноволосой особой, из-за которой ее сын путает все планы и карты.

– Я не большая поклонница семей, – говорю я ему в поезде.

– Они тебя полюбят, – уверяет он меня. – А ты полюбишь озеро.

Я улыбаюсь.

– Я не это сказала.

На станции нас встречает Фред Варнум, его прислали за нами, он грузит вещи в повозку и везет нас в Оуклон – ехать совсем недалеко. Дом стоит у самого озера – внушительных размеров викторианский особняк, нагромождение фронтонов, башенок и галерей. Мебель тут старинная, смешение всевозможных сортов мрачного уродства – портьеры, статуи, лампы, – а стены увешаны картинами в золотых рамах. Каждое окно затянуто тяжелыми шторами, как будто свет здесь под запретом. Его мать Хедвиг, пухленькая, с круглыми румяными щеками, встречает меня тепло: улыбается и крепко жмет мне руку. Тревога отпускает.

Она селит нас в разные комнаты, как он мне и говорил.

За едой она всегда усаживает меня рядом с собой: три приема пищи в день плюс чай с пирожными каждый день в четыре. Все собираются вместе. Здесь почти весь клан целиком, имен больше, чем я могу с легкостью запомнить: братья, сестры, дети, мужья и жены, племянники и племянницы, двоюродные и троюродные, невестки и золовки. Стиглицы приезжают и уезжают: его сестра Агнес; его другая сестра Сельма, с ног до головы в воздушных оборках, визгливая и деспотичная, как меня и предупреждал Стиглиц; его племянница Элизабет, самая эмоционально устойчивая и здравомыслящая из них всех. Я так привыкла к одиночеству, а тут что угодно, но только не оно. Я в жизни не видела, чтобы столько людей одновременно говорили, спорили, ссорились и смеялись: их голоса то возвышаются, то утихают, и мне кажется, будто я сплю и во сне передо мной разыгрывается живая картина.

Зато вот озеро – тысяча оттенков сияющего синего. И не остается ничего другого, кроме как рисовать, плавать и тайком проскальзывать в его комнату на противоположном конце коридора от моей.

Каждое утро мы вместе бредем через дорогу и вверх по холму, мимо старого обшитого досками фермерского домика с огромной верандой. Пока гуляем, он рассказывает мне, что когда-то на этих гористых акрах располагалась свиноферма, но запах стоял невыносимый, и отец переплатил фермеру, чтобы выкупить землю и избавиться от свиней и их вони.

– Не забывай, – сказала я, – ты все это рассказываешь дочери фермера.

Мы идем по тропе мимо заброшенного каменного фундамента, через лес, за которым начинается верхний луг, он тянет меня вниз, в высокую траву… ноги, теплая влажная кожа… целует меня везде. По вечерам после ужина он катает меня на лодочке по озеру, пока в небе не высохнут последние проблески сумерек. Мы гребем до середины озера, а потом разворачиваемся и огибаем остров. К этому моменту уже окончательно темнеет, и, оглянувшись на оставшиеся позади пристань и дом, я вижу круглую фигурку его матери, которая ждет нас на крыльце.

В те первые несколько дней легко не помнить. Но потом приходят письма от Китти, сначала одно, потом другое, она умоляет отца приехать к ней в лагерь в Нью-Гэмпшире, чтобы повидаться там с ней и матерью – попытаться устранить ущерб, который он причинил.

Он поедет. Я знаю об этом еще до того, как он мне сообщает. Я не поднимаю этой темы перед ужином, когда мы лежим и целуемся в его комнате.

Он качает головой.

– У меня нет выбора.

– Значит, поедешь?

– Придется. Я должен сделать так, чтобы они увидели. Понимаешь? Должен прийти к ним с миром.

– Думаешь, у тебя получится?

Комната наполнена отраженным солнечным светом из-за холмов, постель залита желто-оранжевым сиянием, и мы в ней – будто два членистоногих существа в янтаре.

Я провожу пальцем вдоль его губ.

– Думаешь, тебе удастся все починить, да? Исправить. Сделать так, чтобы они увидели?

– Там никогда не было радости.

– Не все способны чувствовать то, что чувствуешь ты, – или чувствовать что-либо на пределе своих возможностей, как ты.

Я провожу ладонью от его шеи к плечу, к сильному плотному суставу. Он лежит, опершись на локоть, и смотрит мимо меня в окно, туда, где сумерки.

– Сегодня утром я брился, – говорит он. – Посмотрел на озеро, и оно лежало так неподвижно, будто ничего этого не было вовсе. Только одна яркая звезда на небе, да и та постепенно угасала. Священное мгновение. Меня с тех пор не покидает чувство, что все превращается в то, чем должно быть.

Какая потрясающая убежденность. Я вдруг осознаю, что искусство именно в этом и заключается: делать видимым то, чего не видно, но что окружает нас повсюду, верить в это.

– Таких, как ты, больше нет, – тихо говорю я. – Мне нравится, что ты попытаешься.

Он переводит взгляд на меня.

– Почему только попытаюсь?

– Потому что ты сделаешь все, что в твоих силах, и это все, что тут можно сделать. Не думай, что тебе под силу придать миру ту форму, какую ты считаешь правильной. Ты не победишь. Просто возвращайся домой.

XIII

На следующий день он уезжает, и я остаюсь в доме одна с его матерью, Элизабет, беспробудно пьющим зятем Лу и Сельмой – ее терьер по кличке Принц Рико кусает всех за пятки, а она кормит его с рук шоколадными батончиками.

Я хожу по сырым коридорам дома без него. Комнаты похожи на затянутый тиной пруд, неприветливый и неподвижный.

Я скучаю по нему. И жду. Сквозь деревья сияет большая звезда. Мне кажется, она становится еще больше, свет ее расплывается, будто пробивается сквозь воду. «Наша звезда», – назвал он ее, когда как-то ночью мы увидели ее из лодки на озере.

В день, когда он должен вернуться, я не могу усидеть на месте. Гроза. Листья срывает с деревьев, окна сотрясаются в рамах. Машина подъезжает. Я бегу к входной двери, и вот он здесь, дождь стекает со шляпы. Я обхватываю руками его шею.

– Получилось! – говорит он, глаза сияют, он