Джорджия - Дон Трипп

Была зима. Снег лежал повсюду, сверкал на белых деревьях. Мы шумной компанией неслись по Пятой авеню к «291». Поднимаясь по лестнице, я провела рукой по снегу на перилах. Он глухо рухнул вниз, отбросив синюю тень. Мы втиснулись в хлипкую клеть лифта, и, дергаясь, она подняла нас на второй этаж.

Когда мы влетели в галерею, Стиглиц вышел из глубины зала, холодно оглядел нас поверх пенсне, в руке он держал еще мокрый, только что проявленный отпечаток. Я тогда видела его впервые, хотя его имя было известно каждому студенту-художнику в городе. Парни с порога схлестнулись с ним на тему рисунков Родена. «Почему это вообще искусство? Черточки-каракули, которые мог нарисовать ребенок, как это можно называть искусством?» Он ругал их за то, что они задают такие вопросы, и потрясал кулаком, возмущенный их невежеством. Ноздри его раздувались, глаза метали темные огненные вспышки. Голоса звучали все громче, напористей, напряженней. Он бросал с презрением: «Искусство – это жизнь. Не повторение. Не имитация. Нет, никогда. Искусство всегда новое. В противном случае это не искусство».

Пока они спорили, я ускользнула в соседний зал, тихий укромный уголок, и оказалась в полном одиночестве, там не было даже стула, чтобы сесть, одни лишь роденовские женщины на стене. Мне они не очень понравились. Но пока я находилась среди них и все скользила по ним глазами, я вдруг сумела почувствовать что-то в этих грубых линиях – какой-то намек на природную силу. Жизнь – так назвал это Стиглиц. Рисунки вызывали во мне тревогу, но я не могла оторвать от них глаз: что-то такое было в сгибе ноги, выгнутой спине, в намеке на смазанные очертания груди, размытой тени между ног, – они не были небрежными, но казались такими. Потом за мной пришли парни, и мы выкатились из студии. В сущности, Стиглиц нас оттуда попросту вышвырнул.

Несколько недель спустя как-то вечером мы с друзьями гуляли по Риверсайд-драйв, и я вдруг увидела деревья – их ветви в неверном свете неба были глубоко черными. Меня пробрала дрожь. Я замерла на месте – мои ноги, обутые в ботинки, мерзли в снегу, – и почувствовала это – удивительный восторг, мое тело словно распахнулось навстречу этим очертаниям.

– Джорджия, идем!

– Нет, мне нужно идти, – отозвалась я.

Свет мерцал на этих деревьях словно серебряная пыль – касался их, придавал им форму, – я развернулась и пошла прочь, мне надо было удержать остроту этого мгновения.

Я дома, с кистью в руке, – дала охватившему меня восторгу немного остыть, чтобы он не мешал, – и вот нет ни времени, ни мыслей, лишь это ясное намерение, пальцы, крепко сжимающие кисть, цвета – будто темная вода – и настроение, посредством моей руки передающееся тонким черным силуэтам деревьев.

Я отступила на шаг.

Это было хорошо. Картина была хороша. Ничему подобному меня не учили. И на рисунки Родена совсем не похоже. И все же…

На следующий день я показала работу одному студенту в Лиге.

– Очень хорошо, Джорджия! – воскликнул он. – Но у тебя тут на деревьях совсем нет цвета. Нельзя, чтобы был сплошной черный. Подумай об импрессионистах. А вообще тут легко все исправить. Дай-ка я тебе покажу.

Он взял кисть, окунул ее в какую-то краску и стал делать один мазок за другим, раскрашивая мои деревья. Я смотрела на это, завороженная ужасом. Не от того, что он это сделал, а от того, что я его не остановила.

Я очень долго потом хранила эту картину, чтобы никогда не забыть этот урок.

Теперь я спрашиваю Стиглица, помнит ли он, как к нему заявилась та группа парней и потребовала объяснить, почему он называет грубые линии Родена искусством, – и как он разгромил их.

– Такое очень часто случалось, – говорит он. – Многие смотрят на работы вроде роденовских и не видят их.

– Я уверена, что меня ты тогда не заметил.

– Заметил. Мальчишек тех я едва помню, они ничем не отличались от остальных. А вот тебя я помню, тихоню, которая стояла одна в уголке.

Я смеюсь. Конечно же, он не помнит.

– Вообще-то я убежала в другую комнату, ты был просто в ярости.

Он качает головой.

– Как можно не чувствовать жизнь в этих рисунках?

– Ты мне в тот день не очень-то понравился, – говорю я в шутку, но у него мрачнеет лицо.

– Я тебе дорог? – спрашивает он.

В воздухе острая тревога.

– Конечно, – отвечаю я.

Он наклоняется ко мне, обхватывает мое лицо ладонями и целует меня. Сначала по разу в каждое веко, потом – в каждую щеку. Сейчас это совсем другой поцелуй – иначе прижимаются губы, жарче дыхание. Мои губы расступаются, его язык проникает мне в рот.

Я увлекаю его за собой на узкую постель, он на мне, прижимается к моим бедрам, и я целую его, я хочу вобрать в себя все это: жизни, которые он жил, то, что успел узнать, чему научился, что видел и чувствовал, что его изумляло, места, в которых он побывал, женщин, которых любил, картины, которые видел, которыми восхищался, которые защищал и которые презирал, дарование, откровение, весь оглушительный размах его жизни.

Он отстраняется, не выпуская моего лица из ладоней. В комнате темно – он прикрутил лампу. Его глаза сияют в суровой, порочной, прекрасной ночи.

– Чего ты хочешь, Джорджия? – спрашивает он.

Я хочу того, чего не имею права хотеть. Он знает.

Его ладонь соскальзывает, пальцы касаются моего горла, шеи. Ведя одним пальцем вдоль ворота халата, он следит глазами за собственной рукой.

– Не такая уж и маленькая девочка, – шепчет он.

Откидывает ворот халата. Моя кожа в темноте ужасно бледная, грудь кажется сияющей. Он сжимает ее, потом опускает голову, я чувствую на себе его жаркие влажные губы. Обхватываю его голову, зарываюсь пальцами ему в волосы, все тело поднимается к нему навстречу.

Когда все заканчивается, это почти непереносимо. Он останавливается и отстраняется. Я тянусь к нему, но он перехватывает мою руку и опускает на постель.

– Нет, любовь моя. Не сейчас. – Он запахивает на мне ворот халата. – Я хочу от тебя гораздо большего.

X

Я вся свечусь, когда иду пообедать вместе с ним. Захожу за ним в контору – это несколько небольших комнат, которые он снял в аренду в Галереях Андерсона, когда закрыли «291». Моя акварель «Голубые линии» висит на стене у его двери. Здесь несколько мужчин: Джон Марин[12], чьи пуританские черты с трудом согласуются с тихой лукавой улыбкой; художник Артур Доув – выбрался погостить со своей фермы в Коннектикуте; критик Пол Розенфельд, который пишет для The New Republic и Vanity Fair. Они меня