Джорджия - Дон Трипп

Отцу пришлось бросить школу, чтобы заняться работой в полях, когда его отец от этого умер. Потом чахотка забрала двоих старших братьев. Последний брат отца, младший, Бернард, умер на руках у моей матери. Она взяла его в наш дом, чтобы вырастить, потому что больше никого не осталось. Помню ее суровое и величественное лицо, склонившееся над ним, – прекрасный нос с горбинкой, размытые следы королевских кровей, которые были у нее в роду и от которых она опустилась до вот этого. Она подкладывала руку ему под шею, чтобы приподнять голову, прижимала стакан с водой к его губам в кровавых разошедшихся трещинах. Свет до него почти не дотягивался, падал рядом, будто уже сделал свой выбор, а когда Бернард умер, его последняя доля земли досталась моему отцу «за один доллар в знак любви и привязанности».

У каждой из нас было по два платья. Пока одно носилось, другое стиралось. Мои сестры повязывали разноцветные пояса, чтобы подчеркнуть талию тонкой вспышкой цвета, а я предпочитала носить платья свободно и просто, как есть. Мать наша была строгой, но не злой. Ее взгляд, ясный и суровый, создавал дистанцию, которую мы не могли преодолеть, – так граница неба – безмолвная точка отсчета, на которой все зиждется, – вроде бы соединяется с землей, но на самом деле никогда до нее не доходит. Мать была образована, хорошо воспитана, умна и когда-то хотела стать врачом, но ее выдали за моего отца, чтобы объединить фермерские хозяйства двух семей. По вечерам и в дождливые дни она читала нам вслух, и мы с братьями и сестрами слушали с неизменным вниманием и восхищением, сидя на огромной шкуре буйвола, которого отец подстрелил как-то в одной из Дакот.

Когда Бернарда не стало и комнату, где пол был весь в пятнах от его мокроты с вкраплениями красного, отдраили, прибрали, а белье сожгли, мы больше никогда не упоминали его имени. Я, правда, помню один день вскоре после этого. В конце лета, когда теплый поток воздуха лился в открытое окно, я застала мать сидящей у себя в спальне. На столике рядом с ней лежала пара золотых сережек с изумрудами – изысканный подарок, который ее отец Джордж Тотто преподнес своей жене Изабелле перед отплытием на родину в Венгрию, где он планировал предъявить права на свое потерянное наследство и откуда так и не вернулся. Ни одной из своих вещей мать не дорожила так сильно, как этими серьгами. Она надевала их, когда приглашала на чай дам из города, – как напоминание о богатстве и изгнании, о нездешней роскоши, как молчаливое клеймо отречения. В тот день, когда я обнаружила ее в спальне с выложенными рядом с ней на столик золотыми сережками, она сидела неподвижно, а я на пороге стояла еще неподвижнее, чтобы она не догадалась о моем присутствии. Меня напугало ее измученное лицо и скорбь, запечатленная на нем. Не по Бернарду горевала она (мне было одиннадцать, и я уже была в состоянии это понять) – не по Бернарду, а по собственной жизни, от которой отреклась.

Все изменилось. Отец стал мрачным, дерганым. Исчез беззаботно смеющийся скрипач, которого я обожала. Ужас перед чахоткой теперь неотступно его преследовал. Малейший кашель или жар пугали его до полусмерти. Он стал напиваться. Ходили слухи о конокрадстве, азартных играх, драках и о женщине, которую он завел в городе. По молчаливому согласию мы ничего не обсуждали. Все всё понимали. И никогда об этом не говорили.

На следующую зиму температура опустилась до минус тридцати. Снегу навалило столько, что повсюду высились трехметровые сугробы.

В ту зиму у нас начались уроки рисования. У меня не было того таланта, который обнаружили мои младшие сестры. Нас учили копировать кубы с тенями и цветные оттиски из учебника рисования Пранга[4]. Мы рисовали букетики овса и ветки – мучительные имитации натюрмортов, пышные красные розы, коня фараона – провальные работы, которые мать вставляла в рамки и вешала на стену.

Как-то вечером, поднимаясь к себе на второй этаж и проходя мимо окна на лестнице, я заметила, как что-то плывет по снегу. Я подошла поближе. Только лунный свет в поле. Больше ничего. Деревья, темные и голые на фоне снега. А поперек поля – бледная тонкая полоска неба, лежит, будто длинная узкая дверь.

Я нарисовала это – первый мой рисунок, который мне о чем-то говорил: деревья, тени, лунный свет – причем не тот лунный свет, каким я его увидела, а ощущение, которое у меня возникло, когда я смотрела в поле и ночь потихоньку делала свое дело: сдирала кожу с мира, открывала его.

Для снега я оставила бумагу голой, но получилось слишком откровенно, слишком опустошенно и знакомо, поэтому я нацарапала тонкие серые штрихи, чтобы создать впечатление дороги.

Рисунок я вскоре уничтожила, но с этого вечера стала воспринимать искусство именно так: как нечто исключительное и нерушимое, единственное, что могло обуздать хаос и страх, чтобы преобразовать никчемный мир в нечто прекрасное, даже когда этот мир на глазах распадается.

Родители продали ферму и уехали. У матери только-только начали проявляться первые признаки болезни, но мы уже знали. Мы двинулись на восток. Родители продали почти все, что у нас было, как будто хотели смыть расползавшееся пятно с судьбы, словно сама ферма принесла несчастье. С собой они забрали деньги, ирландское серебро и любимую упряжную лошадь. Мать упаковала золотые серьги с изумрудами и наши картины в рамках, которые я терпеть не могла. А я забрала с собой лунный свет в поле.

VII

1918 год, Уоринг, Техас

По предписанию врача я еду на юг, на ферму моей подруги Ли в Уоринге рядом с Сан-Антонио, где воздух теплее, мягче и чище – искрящаяся дымка, обволакивающая дома.

Ко мне возвращаются силы. Я начинаю несколько новых вещей: этюды графитом на кремовой бумаге, на одном – Ли, на другом – ваза с фруктами, несколько акварелей соседнего дома ночью под склонившимся над ним высоким деревом, сквозь ветви которого подсматривает луна. Небо я рисую извивающимися вспышками света – именно так ощущаю я у себя на лице мерцание ночного бриза.

В письмах Стиглица появляется что-то новое. «Что, если тебе приехать в Нью-Йорк? Я бы стал о тебе заботиться. Стал бы следить за тем, чтобы ты отдыхала и чтобы за тобой был должный уход. Я теперь только об этом и думаю – а что, если ей приехать?»

Он пишет, что художник Райт как раз заходил к нему на работу в Галереях Андерсона в тот момент, когда