Джорджия - Дон Трипп

– Четыре пролета, – говорит он, когда мы подъезжаем к дому его племянницы на 59-й улице.

– Больше, чем четыре, – произношу я чуть слышно, пока мы поднимаемся.

Ступенек – целая тысяча. На лестничной площадке на полпути наверх – новый приступ кашля. Я вынуждена остановиться. Он пережидает вместе со мной. Беру себя в руки, он поддерживает меня под локоть, медленно идем дальше. Он навел в студии порядок. Сделал новые ключи.

Комната залита солнечным светом, он льется в окна и через люк в мансарде. Стены бледно-лимонного цвета. Пол выкрашен в оранжевый, до того нелепо оранжевый, что мне становится смешно. Я вижу, как он вздрагивает от звука моего смеха. После безумной близости, возникшей между нами в письмах, которыми мы перебрасывались через всю страну, мы вдруг оказываемся в этой чудесной комнатке размером с обувную коробку, с несовершенными, человеческими версиями друг друга.

– Дальше по коридору ванная и еще одна комната, поменьше, я там хранил кое-что из фототехники, – говорит он, – книги, картины.

В углу застеленная постель – простая койка, простыни свежие, безупречно разглаженные. Несколько стульев, стол.

Я ложусь на кровать, пружины взвизгивают.

– Не засыпай пока. Сначала поешь.

– Я так устала.

Я выбираюсь из ботинок и заползаю под одеяло. Слышу, что он стоит у раковины, набирает воды в стакан. Стены комнаты смягчаются.

Когда я просыпаюсь, уже ночь, он сидит в кресле у моей постели, лицо – в свете лампы, глаза – темные и серьезные за стеклами пенсне, бронзовая оправа. Мне нравится его широкий нос, усы, небольшая неровность зубов, когда он улыбается, и то, как редеют волосы у него на висках. Меня разбудила его рука, которая лежала у меня на лбу, она скользнула вниз и нежно прижалась ладонью к моей щеке.

Я вспоминаю вокзал – год назад, его руку у меня на пояснице, наши тела, прижавшиеся друг к другу. Теперь это представляется таким далеким. Из другой жизни.

– Дам тебе поспать, – говорит он.

Наклоняется. Слегка касается губами моего лба. И уходит.

IX

На следующее утро он видит меня сидящей в постели, и лицо его просветляется.

– Ты выглядишь лучше. Отдохнувшей.

Он привез с фермы Артура Доува в Уэстпорте свежие яйца. Готовит их на плите, объявляет «нежно сваренными» и приносит мне.

Еще он привез мне масляные краски, такие элегантные в своих маленьких тюбиках. Они лежат на краю стола вместе с книгой, бумагой и коричневым свертком – в нем остальные принадлежности для рисования.

– Я все это принес не для того, чтобы ты немедленно приступала к работе. Просто не хочу, чтобы ты скучала.

– Я никогда не скучаю. Мне здесь нравится.

– Тебе как будто получше сегодня.

– Определенно получше.

– Читай, пиши письма, оставайся в постели, пока совсем не поправишься.

Я указываю на сверток, спрашиваю:

– А акварель там есть?

Он кивает. Знает, что мне нравится текучесть тонкого слоя прозрачных красок и то, как быстро приходится с ними работать, в отличие от неповоротливого, капризного масла.

Он внимательно меня разглядывает.

– Что? – спрашиваю я.

– Ничего, – отвечает он.

Я улыбаюсь и указываю ножом на его тарелку.

– Ты к еде не притронулся.

Когда он уходит, я осознаю его отсутствие. Не могу сидеть на месте. Мою посуду, беру другие тарелки с полки над раковиной и их тоже мою. В голове роятся черные мысли: «Ну и как тебя угораздило вляпаться в эту историю? Ты же понимаешь, что так продолжаться не может. Это абсурд. Он женат. Дочь, жена. Ты посмотри на себя. Связана по рукам и ногам мужчиной, который твоим никогда не станет. Какой позор!»

Я брожу по квартире. В большой ванной стоят несколько бутылок антибактериального мыла. В кладовке я нахожу его фотографическое оборудование: колбы, кюветы, проявочные ванночки, белый зонт, две треноги, коробки с книгами, негативы, отпечатанные снимки и бумагу для паспарту. Я чувствую себя посторонней, проникшей сюда без приглашения. Рассматриваю книгу и художественные принадлежности, которые он оставил для меня на столе: плотную акварельную бумагу высокой зернистости, краски, кисти, грунт, холсты. Новую палитру, такую гладкую, нетронутой белизны.

Начинает болеть голова. Беру ручку и бумагу, забираюсь в постель, чтобы написать сестрам. Все прочее оставляю на столе. Начинаю: «Милая моя Ида…» Но как об этом расскажешь? О том, что живу в квартире-студии, которая принадлежит мужчине, посвятившему всего себя, всю свою страсть, финансы и веру моей карьере. Похоже на какую-то дикую фантазию.

Он возвращается уже в сумерках. Кладет сумку на стул, спрашивает:

– Как ты себя чувствуешь?

Не хочу ему рассказывать. Они преследовали меня с самого утра – мысли, сомнения, как это, должно быть, выглядит для всех, кроме нас двоих. Он спрашивает, что мне приготовить на ужин.

– Я не голодная.

– Тебе нужно есть.

– Я поела крекеров.

Он подходит к кровати и садится в кресло. Повисает неловкое молчание. Он тянется рукой к моему подбородку, я отстраняюсь, движение едва заметное, но он опускает руку.

– Прости… – говорит он и отводит взгляд.

Я трогаю его волосы, сначала мягко, потом глубже погружаю в них пальцы. Он смотрит на меня. В его глазах такая печаль. Такая страсть. У меня перехватывает дыхание.

– Ты обещаешь мне верить? – спрашивает он. – Обещаешь верить, что я не причиню тебе никакого вреда?

Во мне что-то оттаивает.

– Обещаю.

Он приходит каждое утро и каждый вечер. Чистит фрукты, нарезает ветчину. Готовит мне овсянку, тосты и сок. Рассказывает, как прошел его день, кого он видел – племянницу, мать, какого-то художника, что из моих работ он показывал еще кому-то и в каком они были восторге. Добавляет, что все они уже меня любят и с нетерпением ждут моего выздоровления. Вечер еще только начинается, а у меня уже кончаются силы. Мы вместе ужинаем. Потом он уходит и гуляет по улицам, потому что ему невыносимо возвращаться домой на Мэдисон-авеню, в квартиру, которую он делит с женой. Он вызывает Валковица[7] или Золера[8], чтобы они все бросили и тоже пошли слоняться с ним по городу, или же отправляется один в недорогой ресторан, работающий допоздна, и там пишет письма до самой полуночи, когда можно проскользнуть в номер 1111 по Мэдисон-авеню, не сомневаясь в том, что все остальные обитатели дома уже спят. Бродяга – так он себя называет, ну буквально бездомный, – а я поддразниваю его и говорю, что он понятия не имеет, что это слово означает на самом деле.

Весь день комнату заливает яркий свет. Я перетаскиваю стол и табурет под мансардное окно и начинаю рисовать. Мне представляется, что у этой бумаги нет границ,