Джорджия - Дон Трипп

из Техаса прибыли несколько моих работ. Они посмотрели их вместе. Райт отметил то, как я использую цвет, а потом сказал: «О’Кифф не рисует – это начало какого-то совершенно нового искусства».

Внутри меня все переворачивается. Я поднимаю взгляд от письма, и все вдруг кажется другим – обнаженные переменчивые цвета дня, клонящегося к вечеру, голубая гряда холмов и то, как солнце заливает маленький желтый домик напротив, как переливается свет через крышу из красной черепицы.

А что, если в самом деле поехать?

Я сплю вместе с Ли в ее постели, ощущаю рядом ее теплое и мягкое тело. Просыпаюсь рано и делаю наброски спящей подруги: темноволосая голова запрокинута на подушку, губы приоткрыты, длинные волосы струятся перепутанными волнами. Это простой абстрактный рисунок – смятение волос, представление о лице.

Кусты сирени на заднем дворе источают свой немыслимый аромат. Мир на рассвете кажется нежным и ласковым. Я собираю хворост и приношу его в дом для очага. Ли уже встала, вышагивает по кухне в своем мужском пальто, из-под него выглядывают ее изящные ножки.

– Когда ты здесь, все по-другому, – говорит она. – Ты такая спокойная, что и я становлюсь спокойна.

– Это я оттого спокойная, что долго болела.

– Нет, я о другом – о том, что ты всегда точно знаешь, чего хочешь.

Вот эта крошечная деталь – то, как она подчеркивает слово точно. Как наивно. Как ошибочно. Я ей не отвечаю. Молчание – самый простой способ скрыть свои чувства. Я отхлебываю чай и вытираю салфеткой влажный круг, который оставила на столе кружка.

Тем же утром я пишу ему то, о чем боялась написать. «Я сегодня очень сильно люблю вас». Это вдруг оказывается так просто, так ясно.

Я пишу ему, что мне лучше, но знаю, что он мне не очень-то поверит. «Я хочу, чтобы ты была здесь, – пишет он в ответ. – Нельзя, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Ты могла бы стать здесь счастливой».

Он пишет, что Пол Стренд едет в эти края, и в середине мая Пол в самом деле приезжает. Сначала он пытается отрицать то, что его прислал Стиглиц. Я смеюсь.

– Думаете, я не раскусила ваш хитрый план?

Он конфузится, голубые глаза смотрят растерянно, будто он пытается понять, смеюсь ли я вместе с ним или над ним. Пола так легко сбить с толку.

– Да ладно вам, – говорю я. – Вы привезли с собой что-то из своих карточек? Хочу показать Ли.

Это немного исправляет дело, он показывает нам свои новые фотографии, и я испытываю искреннюю радость, глядя на них. Ощущение такое, будто осколок мира Стиглица вдруг оказывается тут, в открытой всем ветрам техасской глуши.

Жена, напоминаю я себе. Укор, будто кость в горле. «Не лишай себя будущего ради мужчины. У него есть жена». Сколько раз за последние месяцы я повторяла себе эти четыре слова – четыре слова, которые должны бы иметь вес, и когда-то даже имели его, но теперь почему-то перестали.

Первое июня. Сегодня ровно год с тех пор, как я уехала из Нью-Йорка. Он отвез меня на вокзал. Я его поцеловала.

На комоде – небольшая стопка книг, которые он мне подарил: «Письма Ван Гога», «Искусство» Клайва Белла, книга Эдди[5] о кубизме и экземпляр гетевского «Фауста» – первая книга из всех, что он мне прислал. Сказал, что это его любимая, ему было девять, когда он прочел ее впервые, и с тех пор перечитывает каждое лето. Клянется, что она приводит его в равновесие – хотя, казалось бы, это трагическая история неудовлетворенного романтического героя, который готов отдать душу за сверхчеловеческую возможность хоть одним глазком заглянуть в неизведанное. Коричневая нитка выбилась из шва переплета. Я беру маникюрные ножницы и срезаю ее под корень.

Он и есть мое будущее. Так-то.

Я шлю телеграмму.

Да.

VIII

Нью-Йорк

Колеса поезда стучат по рельсам, несутся на север. Пол дотрагивается до моего плеча.

– Почти приехали.

За окном я вижу город, который поднимается нам навстречу в лучах рассвета. Серые геометрические формы, громоздящиеся под разными углами, река – кольцо расплющенного серебра. Жар вернулся, в груди снова давит и трудно дышать.

Когда мы приезжаем, Стиглиц ждет нас на платформе в шляпе порк-пай и накидке из грубой шерсти. Когда мы выходим из вагона, Стрэнд придерживает меня под руку. В теле ощущается слабость, но при виде Стиглица, шагнувшего навстречу, меня окатывает волной радости. Он обнимает меня, его плащ касается моей щеки. Крепко прижимает меня к себе – сила его руки у меня на плече, – и мое тело обмякает.

– Я поверить не мог, что ты приедешь, – шепчет он. – Снова и снова перечитывал телеграмму и все равно не верил.

Он ведет меня через огромный сводчатый зал, залитый пыльным жестоким солнечным светом из верхних окон. Мы двигаемся медленно, будто во сне. Я ощущаю дрожь во всем теле, меня знобит.

Когда мы выходим, на меня обрушивается город, я чувствую всей кожей его звуки и запахи, шуршание по тротуару метлы уличного уборщика.

– Моя племянница Элизабет, Доув[6] и остальные ребята – все так рады, что ты приехала.

Он сбавляет темп, чтобы идти со мной в ногу. Я поднимаю глаза, его беспокойный взгляд так меня трогает.

Стренд поднимает руку и останавливает для нас такси, а потом прощается и уходит прочь по улице. Стиглиц усаживает меня в автомобиль, будто знает, что я сейчас – миллион крошечных хрупких осколков. Мои вещи загружены. Водитель захлопывает дверцу – звук окончательный и бесповоротный, и на мгновенье мне становится очевидно, что я совершила ошибку. Но потом я слышу голос Стиглица у своего уха.

– Мне так много надо тебе сказать, – говорит он, когда машина вливается в общий поток и вся эта странная городская кутерьма проносится мимо – это так непохоже на те места, откуда я только что приехала.

Он прижимает меня к себе еще крепче.

– Тебе все еще нездоровится, – говорит он. – Ты мне не сказала.

– Это только сейчас опять началось.

Через верхний край окна такси виден смутный треугольник неба, очень высоко над домами. У меня вдруг, совершенно неожиданно, перехватывает дыхание, и я закашливаюсь, наклоняюсь вперед, упираюсь головой в сиденье, во рту этот ужасный вкус. Он придерживает меня, пока приступ не проходит. От духоты кружится голова. Когда такси делает крутой поворот, я опрокидываюсь на него. Ощущаю на лице прохладу, исходящую от его кожи, сквозь жар и пот – его легкие поцелуи, эта его прохлада – как прозрачная вода.

– Моя дорогая, – говорит он. Или я думаю, что он так говорит. Его голос – эхо, и у меня отчетливое ощущение, что все это уже было, что я