Джорджия - Дон Трипп

Мы со Стиглицем обедаем вдвоем в простом ресторанчике, наш раскрытый секрет сидит вместе с нами за столиком. Серебряные приборы, бокалы и красные салфетки – все выглядит так обыкновенно: меценат и его художница.

– Когда ты впервые нарисовала картину, которая тебе понравилась? – спрашивает он, пока мы ждем свой заказ.

Я рассказываю ему о грубом карандашном рисунке, который я сделала, когда мне было двенадцать: луна и заснеженное поле. Говорю, что не знаю, так ли уж он мне понравился. Но тогда все вокруг нас разваливалось: ферма, наша семья, мое детство – все будто смывало потоком, и я помню, какую радость испытывала, царапая эти смешные карандашные черточки, чтобы получилась дорога, потому что я тогда поняла, что у меня всегда будет новый чистый лист бумаги, на который можно излить все, что у меня внутри. Что бы ни случилось, искусство – это то, что навсегда останется со мной.

Официантка приносит нашу еду. Он заказал спагетти со свежим соусом из помидоров.

– Ты любишь заказывать спагетти, – говорю я.

– Я заказываю то, что дешево.

– Неправда. Та курица, которую ты заказал позавчера, была не такая уж дешевая.

– У меня тогда с очками что-то случилось. Я принял восьмерку за тройку.

Я смеюсь, слегка наклоняюсь через стол и шепчу:

– Мне нравится, когда ты так делаешь: когда трудно понять, могу ли я верить тому, что ты говоришь.

– Ты всегда можешь верить тому, что я говорю, – отвечает он с какой-то странной торжественностью. – Я хочу, чтобы ты в это верила.

Отчаянно и будто только для меня одной – вот как он это произносит, и у меня перехватывает дыхание.

Он начинает фотографировать меня в квартире – день в разгаре, и света вволю. Он устанавливает камеру на шаткую треногу, накрытую потертой черной материей, и белый зонт, чтобы заполнять светом тени. Он приносит реквизит – шляпу-котелок, наперсток, сшитый на заказ черный пиджак с накрахмаленной белой рубашкой, приносит мои ранние работы, акварели и рисунки углем. Прикрепляет их к стене и ставит меня перед ними.

Комната раскалена зноем конца июня.

– Не совсем то, – говорит он, поднимая лицо от камеры.

– Сегодня слишком жарко, – жалуюсь я.

– Ты не всегда идешь на контакт с фотографом, – говорит он, снимая с меня котелок. Волосы рассыпаются по плечам. – Я прав, Джорджия? – Он кладет ладонь мне на горло.

– А ты всегда получаешь точь-в-точь то, чего хочешь и когда хочешь? – игриво спрашиваю я.

Одним яростным махом он прижимает меня к стене, я пришпилена его телом, его рука у меня между ног. Я ахаю.

– Часто.

Он крепко меня целует. Начинает стягивать с меня одежду. Скатывает мои черные чулки, бросает их на пол. Затаскивает меня в постель и раздвигает мне ноги. Его пальцы проникают внутрь меня. Кажется, под подвижным давлением его ладони я выворачиваюсь наизнанку. В комнате невообразимо ярко. Мысли заволакивает жаром и солнечным светом. Он лежит со мной, полностью одетый, пальцы двигаются быстрее, мои бедра поднимаются навстречу его руке, отзываются на прикосновения. Он покусывает мою грудь, сосок твердеет у него во рту. Я закидываю руку за голову и хватаюсь за край кровати. Голова взрывается от яркого света.

Я лежу не дыша, разобранная на части.

– Ты прекрасна, – говорит он.

– Сделай со мной все.

– Скоро. – Он берет меня за подбородок и слегка поворачивает его вправо. – Смотри туда. – Указывает на противоположную стену. – Глаза чуть пониже. Вот так.

Он возвращается к камере. Краем глаза я вижу, как он изучает меня, оценивает композицию рисунка тела, смятую постель.

– Лучше? – спрашиваю я, не меняя положения лица.

– Намного. – Голова исчезает под черной тканью. – Не двигайся, – говорит он.

И я замираю. Считаю. Считаю. Мое тело остывает, сознание размягчается и истощается, накатывает, будто сон, знакомая нега отсутствия мыслей.

С тех пор в дни, когда он меня фотографирует, я его поддразниваю: «Если хочешь, чтобы я пошла на контакт, придется тебе для начала сделать со мной кое-что». И он делает. Исследует каждый дюйм моего тела, его губы скользят по плечам, животу, коленям.

– Займись со мной любовью, – шепчу я все настойчивее.

– Только когда все уладится, – говорит он, и я чувствую, как вспыхивает лицо от воспоминания: жена, дочь, его другая жизнь.

В июле, когда Китти отправляют в лагерь, однажды он заезжает за мной и фотооборудованием и отвозит в квартиру дома 1111 по Мэдисон-авеню. Эмми нет дома, объясняет он, на весь день отправилась за покупками. Мне так любопытно, что я даже не возражаю. Огромные двери. Золоченые зеркала, высокие потолки, окна, занавешенные портьерами, изысканные лампы, тяжелая и темная викторианская мебель. Я не отстаю от него ни на шаг, он ведет меня по квартире: все здесь нетронутое, будто бы хозяева покинули эти комнаты много лет назад и с тех пор здесь никто не жил. Мне здесь не место. В этой роскоши, в избыточной безупречности такого множества предметов я ощущаю ее присутствие.

– По-моему, это совсем не похоже на тебя, – говорю я.

– Так и есть.

Впрочем, на стенах висят его фотографии, а также репродукции символистов, одна из них – с изображением обнаженной Евы с огромной змеей.

– Чья это картина? – спрашиваю я.

– Фон Штука. Называется «Грех».

– Лучше бы ты мне этого не говорил.

У него на губах играет улыбка.

– Как такового акта греха я не совершал. Я ни в чем не виновен.

– Я бы сказала, что ты больше чем виновен, потому что отрицаешь это, – говорю я, смеясь. Мне кажется, что непременно нужно отшутиться и сделать вид, будто все это совсем не означает того, что означает. Все, что он говорит. Что делает. Сделать вид, будто мы сейчас отнюдь не там, где мы на самом деле.

– Это всего лишь фотография, – говорит он, расстегивая на мне блузку.

Он прислоняет меня к стене, делает три кадра, и тут я застываю. За входной дверью шум, дверь открывается, и где-то в квартире – женщина, она окликает его, я никогда не слышала ее голоса.

Я еще вожусь с блузкой, когда она входит в комнату. Ее глаза вспыхивают при виде меня, расширяются настолько, что кажется, сейчас они перельются через край, – и я могу ее понять.

– Что ты здесь делаешь? – резко спрашивает Стиглиц. Она поворачивается к нему, комната застывает, за секунду до катастрофы.

– Это ты что здесь делаешь?

– А ты как думаешь, что я делаю? Камера. Штатив. Логично предположить, что я работаю, не так ли?

В руках у нее пакет с покупками. Он падает на пол, покачивается, потом опрокидывается.