Джорджия - Дон Трипп

мы занимаемся ремонтом. В августе для Стиглица становится чересчур жарко. Он укрывается в доме, но мы с Элизабет продолжаем работать, прибиваем черепицу и жаримся на крыше, как две полоски бекона. Я ношу огромную шляпу с широкими полями и раздеваюсь до нижней рубашки и панталон. Однажды к нам туда приходит Альфред. Он несет свой «Графлекс»[14] и триумфально размахивает газетой.

– Исторический день! – кричит он, сияя от радости. – Поправка ратифицирована! Женщины получили право голосовать.

– Какое счастье! – восклицает Элизабет. – Жду не дождусь, какая схватка будет сегодня за ужином. Дядя Ал, на тебя вся надежда. Как же тут было бы скучно, будь ты таким же консерватором, как все остальные мужчины в этой семье.

– Скука – это точно не про Альфреда, – говорю я.

– Я уже прямо так и слышу, – говорит Элизабет, – как будет недоволен отец, как забеспокоится. – Она понижает голос до очень тихого мрачного тона, чтобы изобразить своего отца, Ли. – «Боюсь, это приведет к перекосам в предстоящих выборах».

Мы хохочем. Стиглиц бросает нам газету. Потянувшись за ней, Элизабет покачивается и едва не срывается с крыши. Я хватаю ее за плечо и укладываю рядом с собой. Она лежит, смеется, потом разворачивает газету, чтобы прочесть передовицы, разгоряченные щеки пылают.

– Теперь можно перестать ломать голову над тем, почему им понадобилось так много времени, чтобы уяснить то, что было ясно с самого начала, – говорит Стиглиц.

– Мужчины порой упрямятся, – говорю я.

– Ха. Посмотри на меня, Джорджия. Ну же.

Он уже поднял камеру. Я растягиваю губы в улыбке, он хмурится.

– Прошу тебя, – говорит он ласково.

Я машу на него молотком, улыбаюсь, щелкает затвор объектива. Я отворачиваюсь, прилаживаю один деревянный квадратик дранки к другому, ставлю сверху гвоздь, замахиваюсь молотком и одним точным ударом вгоняю гвоздь в древесину.

Когда лачуга готова, Альфред остается здесь со мной на целый день. Я нахожу среди строительного мусора обломки плинтуса и делаю из них раму. А он из ненужных досок мастерит табурет.

– Эта часть комнаты мне вполне подойдет, – говорит он, прохаживаясь вдоль стены.

– Нет-нет, – я мотаю головой.

– В каком смысле «нет-нет»?

– В таком. – Я подхожу к нему вплотную, касаюсь треугольника под расстегнутым воротом его рубашки, легко провожу подушечкой пальца по ключице. – Ты тут везде хозяин, – говорю я. – А лачуга – моя.

V

– Любой женщине нужен ребенок, дядя Ал, – как-то раз в конце августа замечает Элизабет. Они сидят в его углу террасы. Я сижу на ступеньках и читаю.

– Джорджия – не любая женщина, – отвечает Стиглиц.

– Я вас слышу, – говорю я.

Элизабет улыбается мне и снова поворачивается к Стиглицу.

– Особенно такой женщине, как Джорджия, – отвечает она. – Ты только подумай, насколько бесценным для ее искусства станет опыт рождения ребенка.

– Если она станет кормить ребенка, трясти, пока он не срыгнет, и потом его мыть, на искусство попросту не останется времени.

– Я буду помогать, – говорит Элизабет.

– Интересно как?

– Я могу быть не только твоей любимой племянницей, но еще и няней, воспитательницей, целым детским садом – чем угодно, лишь бы вам с Джорджией было хорошо.

– У нас даже собственного дома нет, – говорит Стиглиц. – Для ребенка нет места.

– Для ребенка всегда есть место там, где есть любовь.

Стиглиц строго смотрит на нее поверх оправы очков.

– Многословно, – говорит он.

– Романтично, – поправляет его Элизабет. – И ничего в этом нет плохого. Может, даже в тебе немножко этого есть.

– Я прагматик.

Элизабет хохочет.

– А кроме того, – продолжает Стиглиц, – Джорджия сама еще почти ребенок.

– Я – ребенок?! – восклицаю я. – Мне уже тридцать три.

– Но ты по-прежнему очень юна, – с жаром говорит он. – И прекрасно развиваешься.

Я вздрагиваю от этих его слов – в них есть что-то необъяснимо страшное: Пигмалион и Галатея. Меня берет злость и на него, и на Элизабет, которая вообще подняла эту тему.

Я опускаю взгляд на книгу, которую держу на коленях. «Деревья и как их распознавать». Веду глазами вниз по странице: «Кора всех берез помечена длинными горизонтальными…»

– К тому же есть еще и денежная проблема, – слышу я его голос. – Невозможно и дальше мириться с нашим теперешним положением.

– Все как-нибудь устроится, – говорит Элизабет. – Нельзя отчаиваться.

– Довольно об этом на сегодня, – говорит Стиглиц.

– Тогда завтра продолжим, – отвечает она.

Он пропускает ее фразу мимо ушей и через террасу обращается ко мне.

– Джорджия, хочешь покататься на лодке?

Я поднимаю глаза и секунду удерживаю его взгляд, чтобы он понял, что мне неприятно.

– Можно.

По дороге к озеру он поддерживает меня под локоть.

– Никогда так не делай, – говорю я.

– Как?

– Не устраивай публичных выступлений на такие темы, которые касаются лично меня и очень много для меня значат.

– Но она первая об этом заговорила.

– Больше так не делай.

Я чувствую, что задела его, но он кивает.

– Стиглиц, я хочу ребенка, и ты с самого начала обещал мне, но, если сейчас не самый подходящий момент, я вполне способна это обсудить. С тобой наедине. А не так, как сегодня.

Я помогаю ему перевернуть шлюпку. Мы вместе стаскиваем ее на мелководье. Медленно гребем. Когда мы обходим остров уже наполовину, ветер меняется: с холмов несется шквал.

– Поворачивай обратно, – прошу я.

Он разворачивает лодку, и теперь ветер на нашей стороне. Резкий порыв разбивает поверхность воды в брызги, они разлетаются по корпусу шлюпки. Поднимаются небольшие волны. Наше суденышко, качаясь, перепрыгивает через них, Стиглиц гребет длинными сильными взмахами, лодка разрезает носом вздымающуюся гладь.

Начинается дождь – сначала чуть капает, но вот уже льет стеной. На полпути к берегу небо над озером разрывает прожилка молнии. К востоку от острова я вижу каноэ, в нем – две маленькие фигурки. Мальчики.

– Стиглиц, назад! Назад!

Я вскакиваю на ноги. Он силой усаживает меня обратно.

– Ты нас опрокинешь!

– Да ты посмотри! Вон там, мальчики!

Пока он переводит взгляд туда, куда я указываю рукой, каноэ переворачивается, и две темные фигурки исчезают в черной воде. Я вижу, как на поверхности возникает одна голова и рука – бледная в новой вспышке молнии. Мальчик цепляется за перевернутое каноэ.

– Поворачивай! Греби обратно! – кричу я. – Греби обратно!

Но он продолжает править к берегу.

– Ты что, их просто бросишь?!

– Я вернусь за ними один. Четыре человека – слишком много для этой шлюпки!

– Будет поздно!

– Сначала я довезу тебя.

– Да нет же, нет времени!

– Ты побежишь за подмогой. А я вернусь за ними.

– Нет! Возвращайся сейчас!

Но он продолжает грести. Вцепившись в край борта, я пытаюсь разглядеть в центре озера две головы рядом с каноэ, но вижу только одну.

– Прошу тебя, вернись. Поверни шлюпку, – повторяю я безнадежно, будто читаю молитву. – Пожалуйста.

Мы пристаем к берегу. Я выпрыгиваю из лодки и отталкиваю