Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

Никиту Шукшина, а крестной – Федору, кума Афанасия старуху. Шаферов привезли из Юрмича. В подружки к Елене поставили дочь купца Ухова, старую деву с изъяном. Второй подружкой выпросилась Мария – Еленина сестра. За крестного был дядя из Екатеринбурга, а крестной стала знакомая купчиха.

Женитьба Петра Елпанова

Мальчишки гроздьями висят на деревьях – вот-вот должна проехать свадьба. «Едут! Едут!» Тут уж и взрослые прядеинцы выбегают из изб на дорогу – глядеть на свадебный поезд. А потом всем скопом торопятся в елпановский дом, где все готово к свадебной гульбе.

Свадьба – приметное событие для всей деревни, разговоров о ней хватает на целый год.

Когда Петр с Еленой во главе свадебного поезда въехали в Прядеину, весь народ высыпал на улицу. Шум, гам, крики, смех!

– Кума! Ты видела невесту-то? Я дак хорошо разглядела – старая да страшная, словом, тот же назём, только дальше везен! И обличьем на православную не похожа – чисто басурманка…

– Елпановым ведь только деньги надо! Хоть татарин с бородой, да лишь бы денежки с собой!

– Шибко богата, наверно, иначе нашто бы ее Петруха Елпанов взамуж взял?

– Вестимо, не из простых, – переговаривались в толпе. – Гляньте, одежа на ней какая добрая. А приданого-то – сколь возов! И без этого Елпановы в бедняках не ходили, а теперь уж их и рукой не достать: всю нашу деревню продадут и купят. Елпановы да Обухов теперь у нас самые богатеи.

– И везет же им всегда, Елпановым-то, – говорит один.

– Ну не скажи – одного везения мало! – тут же возражает другой. – Вот сам посуди: утром мы еще спим, а Елпановы уж на заимку спозаранку едут – заимка-то дальняя, а пахать и там надо. Вот они уж сколько лет там пашут, целый хутор вырос…

Ворота елпановского подворья отворились, и свадебный поезд въехал на широкий двор. Жених и невеста вышли из кошевы. Невеста была в дорогой шубе-голландке с бобровым воротником и в оренбургской шали. Когда она сняла шубу, собравшиеся увидели шикарное подвенечное платье – как у знатной барыни, нежно-голубое, украшенное стеклярусом, на шее золотое ожерелье с драгоценными камнями, а в ушах золотые же серьги.

Невеста многим понравилась, но куда денешься от кумушек, гораздых позлословить?

– Чё уж говорить: пень одень этак-то, и пень хорош будет! Мне бы в невестину-то пору да такую одежу – получше была бы этой крали-купчихи!

– Да на таку корчагу, как ты, подвенечное платье и не полезло бы, тебе вот гуменный мешок – в самый раз!

– А тебе завидно, ли чё ли?! Мне бог тела-то дал, а не тебе, дранощепине!

Посреди свадьбы разругались кумушки, того и гляди в волоса одна другой вцепятся… Тут стоявший рядом мужик ткнул под бок особо ругливую куму и поднес ей к носу увесистый кулак.

– Да замолчите вы, окаянные! На улице не наругались, дак уж на свадьбе содом развели…

Желающих посмотреть на богатую свадьбу было много, их набилось столько, что они и званых гостей потеснили.

…Отшумела-отгуляла, отпела-отплясала в елпановском доме свадьба. После праздника настали будни. Елена, даром что выросла в богатом купеческом доме, оказалась работящей, она умела делать все.

Елпановская горница преобразилась. Из дома невесты привезли резную кровать, на стене с персидским ковром повесили дорогое английское ружье. В посудном шкафу было множество посуды – деревянной, глиняной, стеклянной и даже фарфоровой. На стене горницы появилось большое зеркало – в то время зеркала считались редкостью и были только в барских и купеческих домах.

Когда Елена переехала в елпановское подворье, дом, где она жила после смерти первого мужа, временно отдали в аренду.

Василий Елпанов в дела свата и сына вникать не стал. В глубине души он был обижен тем, что Петр отставил его от торговых дел, но когда он сравнивал сына с зятем Платоном, сравнение выходило в пользу Петра.

«Петру-то можно доверить все – мужик он трезвый и умный. В елпановскую породу пошел, – горделиво думал Василий Иванович, – сразу прочно на собственные ноги встал. Не то что зять: пока был жив и делом правил старик Коршунов – все хорошо было, а как заболел и умер, так прахом пошло… Да, не в отца удался Платон – рохля рохлей! Не зря Петр его недотепой считает. Ничего путного из Платона не вышло… Хоть и непьющий, а толку что? Настасью вот с ребятами жалко, в бедности жить придется, а семья все прибывает, скоро уж третий ребенок будет…»

На свадьбу Петра Настасья с Платоном приезжали, но ночевали только одну ночь, больше гостить не стали и уехали, ссылаясь на то, что домовничать у них остались чужие люди.

Масленица

Весна была ранняя, сильно пригрело солнце и вовсю закапало с крыш. В Прядеиной началось самое веселое время перед Великим постом – масленичная неделя. Деревня отдыхала: люди катались на лошадях, ездили в гости к знакомым в соседние деревни, принимали гостей у себя.

На пруду, возле карусели и ледяных катушек допоздна веселилась молодежь, слышался девичий смех и визг, крики парней.

Старики по вечерам шли в пожарницу – посидеть, потолковать, встретить кума, с которым не виделись всю зиму, рассказать свои и послушать чужие новости.

Кум Василия Елпанова, Афанасий, тоже приходил в пожарницу, опираясь на палку. Он последние годы сильно постарел и согнулся. Сам Василий ходил в пожарницу редко, только в праздники или в воскресенье. Теперь, после свадьбы, когда схлынули на время домашние дела, он тоже решил сходить потолковать о том о сем с мужиками. Коноводом бесед в пожарнице был дедко Трофим: он мог говорить без умолку, про что бы ни завели разговор.

Все знали, что Трофим мастак приврать, но ведь не зря сказано: не любо – не слушай, а врать не мешай. И Трофима слушали, почесывая затылки, но никто его не перебивал. Иногда у кого-нибудь из сидевших в пожарнице за пазухой находилась бутылка кумышки, и тогда Трофиму стопку подносили первому – для разговора, а потом уж наливали всем остальным.

Иногда Трофимовы побасенки прерывались на самом интересном месте: у пожарницы останавливалась толпа гуляющих девок и парней с гармошкой или балалайкой и часть ватаги вваливалась внутрь, якобы для того, чтобы гармонист или балалаечник отогрел замерзшие руки.

Гармонисту всегда был особый почет, девки наперебой ухаживали за ним, каждая старалась посадить его рядом с собой, приглашали на лавку и с нетерпением ждали, когда он начнет играть. Гармонист дул на озябшие пальцы, тогда девки