Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

Галишевой. Возле мельницы были коновязи, большой сарай на случай, если пойдет дождь, – чтобы не намочить зерно и смолотую муку, стояла и изба-караулка, где зимой топили печку и заходили погреться мужики-помольщики, которые ждали своей очереди молоть.

Если был хороший ветер, Северьян сутками жил на мельнице. Для хозяйства Обухов нанимал работников, распахал заимку, сеял много хлеба. На заимке были большие мучные амбары: постепенно Обухов стал прикупать зерно и торговать с заводами мукой.

Со временем был бы Обухов серьезным конкурентом Елпанову, но в прошлом году вышла заминка. В Прядеиной появился бродяга – мужик лет шестидесяти с черной с проседью бородой. Он был в лаптях и крестьянском армяке, с крепкой суковатой палкой и котомкой за плечами. Вид бродяга имел приметный: от левого глаза наискось через всю щеку тянулся глубокий шрам. Бродяга пришел со стороны Галишевой.

Мельница Обухова работала вовсю. У ветряка стояло много подвод. Мужики, у которых очередь молоть была еще далеко, распрягали лошадей и пускали пастись или, оставив их в оглоблях, бросали охапку клевера, а сами, закрыв картузом от мух лицо, дремали на телегах, положив головы на мешки с зерном.

Четверо на завалинке караулки резались в подкидного дурака. Прохожий остановился у крайней избы, снял с плеч котомку и, утирая рукавом пот со лба, подозвал игравших за оградой ребятишек. Те смотрели на незнакомого человека во все глаза. Он попросил пить, и белоголовая девчонка лет шести принесла из избы полный ковш воды. Прохожий долго и жадно пил, потом спросил у ребятишек:

– Где у вас тут живет Обухов Северьян?

Ребята указали на усадьбу возле мельницы, а один словоохотливый малец объяснил:

– Дяди Северьяна теперь нет дома! Эвон мельница машет крыльями – значит, он там.

Прохожий направился прямо к мельнице.

Один из игравших в подкидного позвал:

– Северьян Васильич, тут тебя спрашивают!

Обухов вышел из мельницы, вытирая руки о фартук.

– Здравствуйте, Северьян Васильевич! Давненько мы с вами не видались…

Прохожий поклонился. Выпрямившись, он с улыбкой продолжал:

– Не признаёте меня? Ну, можно и напомнить, кто я таков!

Обухов сразу изменился в лице. Сначала от удивления у него открылся рот, выпучились и округлились глаза, нижняя челюсть затряслась, вся кровь отхлынула от его лица, оно стало мучнисто-белым. Правой рукой он схватился за голову, а левой за сердце, но через минуту взял себя в руки и с большим усилием воли пробормотал:

– Здравствуйте! Узнал, узнал я вас… Сейчас вот только закрою мельницу, и пойдем ко мне домой…

Северьян повернулся к помольщикам:

– Ребята! Поезжайте по домам, молоть сегодня больше не буду: видите – ко мне человек пришел…

– А когда же домалывать? – загомонили мужики.

– Завтра, завтра… а теперь езжайте!

Помольщики, поругиваясь, нехотя принялись запрягать, а Обухов с прохожим бродягой быстро пошел к своей усадьбе.

– Мужики, что за человек пришел к Обухову-то? – спросил молодой помольщик. Он досадовал: его очередь была бы первой, кабы не неожиданный поворот дела.

– А бес его знает, по виду-то он как из тюрьмы беглый: шрам-то на лице – прямо шрамище!

– Видать, не крестьянин и не мастеровой, да и на работного человека с заводов не смахивает.

– По всему видать – грабитель, всю жизнь, наверное, занимался разбоем на больших дорогах.

– Не видал я, паря, нигде такой страшной хари, во сне приснится – испугаться можно. Если бы Северьян был ему не должен, он бы с ним не стал и разговаривать, прогнал бы, да и всё тут…

– Ой, мужики, как он испужался, когда этого бродягу увидел! Я уж думал, его парыш хватит, ан нет, отошел всё же. Что-то тут дело нечисто, как бы не убил Северьяна этот бродяга.

– Ты, кум, в соседях у него живешь, поглядывай за его домом-то… Видно, неспроста лешак принес этого бродягу!

Первые дни сосед ничего подозрительного не заметил. Потом не выдержал и как-то поздно вечером крадучись перелез через заплот в Северьянов двор. Постоял, послушал – в доме стояла тишина. Тихонько вошел в сени и только взялся за скобу двери, как услышал недовольный голос Обухова:

– Кого там несет на ночь глядя?

Сосед от неожиданности так растерялся, что наобум ляпнул:

– Насчет помола я зашел… Как, завтра молоть будете али нет?

– Совсем ополоумел, что ли?! И ночью уж покоя нет! За помолом на мельницу ходят, а не по дворам через заплоты сигают!

Северьян с женой сидели у стола с неубранной после ужина посудой. Бродяги в избе не было – оказалось, он спал на лавке в сенях, подложив под голову свою котомку, а сосед его в полутьме не заметил. Никогда еще сосед не видел обычно молчаливого Северьяна таким рассерженным! Пристыженный, кляня в душе сам себя, он направился домой.

Бродяга вскоре ушел. Мужики расспрашивали о нем и у Северьяна, и у его жены, и даже у дочери, но ничего узнать не могли. Северьян говорил, что это его старый знакомый, по несчастью, оказавшийся в наших краях, но Северьяну мало кто верил. Мужики говорили, что если бы он встретил человека с родины, то, скорее всего, бы обрадовался, а не испугался. Деревенские бабы, охочие до новостей и сплетен, узнали от жены Северьяна еще меньше и были вконец разочарованы. Обушиха говорила всем одно и то же:

– Я совсем его не знаю, какой-то старый знакомый моего мужа.

Зная, что больше от Обушихи они ничего не добьются, отступились и стали выспрашивать глупую Ольгу. Ольга всегда всем рассказывала все новости и даже самые пустяки, которые кто-то говорил или делал у них в семье. Но Ольга, оказывается, была закрыта в горнице, когда шел разговор, и ничего не слышала.

В конце страды бродяга появился опять.

В кабаке Агапихи в тот вечер народу было мало: вечер будний, да к тому же еще не кончилась страда. Сидели только трое отпетых пьяниц, завсегдатаев Агапихиного заведения. Первый из них – Федор Кузнецов. Брат его, Никон, вернувшийся с царевой службы на пепелище отцовского дома и хозяйства, сразу запил горькую, спервоначалу пропив военный мундир и шинель. Теперь Никон ходил по деревням, нанимался в страду на подённую работу, и если у него заводился хоть пятак – тотчас шел к Агапихе и звал с собой Федора.

Теперешняя баба Федора пила не меньше мужа, пьяная дралась и сквернословила, и Федор откровенно ее побаивался. Избушка их стояла в стороне от других домов, кругом поросла травой, крапивой и лопухами; пристроя никакого не было, надворных построек тоже, скотины или какой-нибудь птицы не водилось и в помине. И сам Федор,