Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

досыта поесть. Горе было тому, кто не знал никакого мастерства или не успел ни к кому наняться: каждое утро находили трупы голодающих беженцев то на обочинах дорог, то у полевских ворот, на выгоне, то на чьей-нибудь завалинке. Толпами ходили исхудалые, с почерневшими до угольной черноты лицами нищие. Начались эпидемии каких-то неслыханных доселе болезней. Даже в Прядеиной многие стали подмешивать в хлеб прошлогоднее охвостье, травы, коренья и кору, надеясь растянуть свои скудные запасы.

Солнце нещадно палило. Небо от зноя давно уже из голубого превратилась в серое, пыльное, у горизонта дрожало марево, и вся даль, насколько хватал глаз, была подернута не летней дымкой, а серой мглой. Когда налетали порывы южного суховея, так и обдавало горячим воздухом, пыльным и душным, как из натопленной печи. К вечеру, когда суховей затихал, всю округу затягивало едким белым дымом: где-то за лесом шаяли[60] торфяные болота.

В один из таких дней после обеда неожиданно стало темнеть, хотя на небе не было ни облачка. В поле поднялось конское ржание, на выгоне замычали коровы, во дворах истошно завыли собаки… Темнеть продолжало, и скоро небосвод стал похожим на такой, каким он бывает в безлунную осеннюю ночь.

Людей охватил безотчетный страх; жницы на полях побросали серпы и пали на колени, усердно молясь, как в церкви. Женщины причитали в голос, что должны умереть страшной смертью, без покаяния и не повидав своих детей и близких. Все ожидали, что сейчас с неба повалятся камни и наступит конец света. Хотя в Прядеиной, да и во всей округе, не было ни одного грамотного и Священного Писания никто не читал, но от попов в церквях, от монахов в монастырях все слыхали, что будет второе пришествие и начнется оно именно так, с полной темноты…

Целую неделю про ночь, вдруг наступившую средь бела дня, говорили в прядеинской пожарнице.

– Эко диво! Солнце в божий день померкло… Не к добру это, мужики!

– Вестимо, не к добру, – прошамкал один из стариков, – либо опять к пожару, а то, упаси Боже, не к войне ли такое знаменье-то! Мне об этом еще мой дед Варсонофий сказывал.

По окрестным деревням в этот год кроме обычных нищих стали появляться кликуши, черт-те чем пугавшие народ.

И в Прядеину тоже зачастил какой-то пришлый, Никитушка, – прозорливый, как он сам себя называл. «Прозорливому» – мордастому и краснорожему мужику – было лет сорок. Такому бы лес рубить, пахать да сеять, а он ходил из деревни в деревню, из дома в дом да легковерных стращал… Иные прядеинцы верили каждому его слову и слушали, разинув рты.

Никитушка предсказывал скорый конец света, объяснял, что нужно всем покаяться, и солнечное затмение толковал как знамение народу, чтобы спасали свои души, больше подавали божьим людям – странникам и нищим. Его наперебой звали во все избы, хозяева не знали, куда его посадить и чем угостить. Поначалу он довольствовался тем, что его вкусно кормили, иногда отнимая лакомый кусок у детей, да еще ему давали милостыню с собой. К вечеру у него набирался большой мешок, и он нес выпрошенное в кабак к Агапихе – менять на вино; потом обнаглел до того, что стал требовать и деньги.

Как-то Петр Елпанов, вернувшись с заимки, застал Никитушку у себя дома. Тот сидел за столом, как гость, на почетном месте. «И был во младенчестве я проклят своей матушкой на три года, и водил меня нечистый дух», – заунывным голосом «вещал» проходимец.

Слушавшие женщины глядели на него во все глаза, а Пелагея Захаровна даже прослезилась.

Петр послушал-послушал Никитушку, потом разгневанно спросил:

– А ты чего здесь расселся – добрых людей россказнями с толку сбивать?!

– Ты, хозяин, божьего человека не гони, – прогнусил Никитушка.

Вне себя Елпанов рявкнул:

– Вот тебе бог, а вот – порог! Вон из моего дома, бездельник! Чтоб ноги твоей здесь не было больше! Надо трудом хлеб зарабатывать, а не глупой пустой брехней!

Никитушка за словом в карман не лез, он уже много лет шатался по деревням, народу повидал всякого и хорошо изучил его, потому мог ответить любому:

– Я и без тебя приют найду! Мне везде рады и принимают с почетом. Ты вот сейчас много имеешь и о многом печешься, а это все не твое, это Божье, и в любой день ты можешь стать беднее меня, помяни мое слово. Не покаешься в содеянном, не будешь привечать божьих людей, нищих и странников, будешь жить, как жил, в неверии – на этом месте будет пустыня, порастет сие место крапивой, бурьяном и будет пристанищем всякому нечистому духу, а имя твое будет проклято, и потомки твои рассеются по всей земле.

С этими словами он ушел, а Петр остался в недоумении. Какая-то смутная тревога овладела им. «Вроде пустомеля этот бродяга, а как нагло он говорит. Как будто в душу тебе заглядывает, а взгляд, как у колдуна, недобрый, пронзительный. И откуда он взялся? Таких болтунов, как Никитушка, нипочем робить не заставишь, хоть золотом обсыпь. Ни кнута, ни палки, ни самого урядника они не боятся! Вон какой боров ходит. В каждой деревне, наверное, сударушка есть. Людей от дела отрывает. Рожа-то шире колеса. А тут робишь день и ночь, как каторжной. Да будь я старостой, гнал бы из деревни таких дармоедов в шею».

Петр не знал, на ком сорвать свою злость.

– А вы тоже хороши, уши развесили, пускаете всяких бродяг! Так вот уедешь на заимку, а приедешь ни к чему. Что им стоит глаза вам отвести да обокрасть. Вот и будет пустыня, как он сказал.

…Рожь в этом году не уродилась, и Елпановы многим дали в долг на семена. «А если будущий год урожайным выпадет, – думал Петр, – еще прикупим хлеба; мельница у нас теперь своя, и за помол тоже хлебом станем брать. Хлеб-то и в этот год был дороже всего. Надо до весны его сберечь».

Осенью Елпановы свезли в заводы два обоза мяса: из-за неурожая много скота пришлось приколоть. Из-за плохих трав и в сенокос сена наставить много не пришлось. Но даже и этот неурожайный год принес Елпановым прибыли. Всю зиму Петр с работниками с утра до ночи работал то на мельнице, то в кузнице. От темна до темна и в дому, и на заимке кипела работа – по будням, воскресеньям и даже в праздники. Хозяйство Елпановых теперь представляло собой хорошо налаженный механизм. Пока ничто не нарушало его повседневного ритма.

Петр был умным, дальновидным