Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

Прасковья помолилась на образа, поздоровалась, разделась, погрела о печку руки и пошла в горницу, откуда доносились стоны.

– Воды отварной приготовь и все чистое!

– Все готово уж! – отозвалась Пелагея Захаровна. По требованию повитухи она принесла еще вересовника[61] и богородской травы.

– Неси сюда горячих углей: окурить надо родильницу-то вересом, чтобы дух легкий был в горнице! – распоряжалась Прасковья.

Вот уже настали сумерки, а Елена все продолжала кричать и стонать.

Петр приехал с заимки. Пришел из кузни Василий. Елена все еще не родила. Она уже не могла кричать, охрипла и только тихо стонала.

Петр попросил разрешения зайти к Елене в горницу. Видя тяжелое положение жены, он или в самом деле проникся к ней жалостью, или сделал вид, что жалеет ее: подошел к кровати, наклонился и поцеловал ее в горячие воспаленные губы. Спросил: «Тяжело тебе?» Елена, едва шевеля языком и распухшими губами, еле слышно ответила: «Помру я, наверно, не родить мне. Прости, если чем досадила…» – «Да что ты, что ты, Еленушка! Все будет хорошо, вот увидишь! Ты меня прости, невнимательный я к тебе был, больше так не будет».

Сильная боль опять волной захлестнула Елену, и она слабым движением руки велела Петру выйти из горницы. В это время Пелагея уже вела бабку Евдониху.

Бабка Евдониха, маленькая, худенькая старушонка, к своим семидесяти годам стала совсем похожа на дряблую картофелину, но на ногу была скорая, за ней едва поспевали молодые, когда она бежала в лес за грибами, ягодами и целебными травами.

По дороге она корила Пелагею:

– И чё же ты, Пелагея Захаровна, утрось ко мне не пришла, если сноха у вас вторые сутки мучится, родить не может, – значит, помогать придется, руки приложить. Дотянете вот так-то до самого нельзя, а потом приходите.

– Дак ведь Прасковья-то с утра у меня приведена, да ничего не может сделать, – сокрушалась Пелагея.

– Ну ладно, посмотрим, чё с вашей снохой подеялось. Чем могу помогу.

Эта ночь в елпановском доме была самой тревожной. Жизнь Елены висела на волоске. Даже старая опытная бабка Евдониха не знала, что делать, случай был исключительно трудный. Петр теперь уже сто раз покаялся, что не повез Елену в Ирбитскую слободу.

Бабка Евдониха решилась пойти на последний риск, когда уже все способы были испробованы. Она долго и тщательно мыла руки кипяченой водой, потом смазала их перекипяченным маслом и решила направлять ребенка – руки у нее были маленькие, но очень сильные и цепкие. Елена уже начала терять сознание. Чтобы привести ее в чувство, ей смазывали виски и лоб уксусом, подносили к лицу тлеющую ветку вересовника. Прасковья с Пелагеей осторожно нажимали полотенцем Елене на живот, а бабка Феофанья поминутно прикладывала ухо к животу и слушала. И вот наконец Елена отчаянно вскрикнула, и ребенок появился на свет. Это был мальчик, но он не дышал. Тогда бабка Феофанья, не медля ни минуты, очистила ему рот и стала дуть в него, при этом одновременно одной рукой делала массаж сердца, а другой шлепала по ягодицам. Ребенок вскоре задышал, заплакал, закричал сначала глухо и хрипло, но потом все громче и требовательнее. Крик сына сразу привел Елену в чувство. Она улыбнулась и тут же погрузилась в глубокий, здоровый сон. А наследник кричал все сильнее и настойчивее, показывая елпановский характер. Ночь уже близилась к концу. Только перед самым рассветом, когда в горнице все было прибрано, Петру показали сына. Ребенок был копия отец.

До самого рассвета не гасли свечи в елпановском доме. Бабка Евдониха сидела возле кровати родильницы. Она знала по своему многолетнему опыту, что хоть Елена и родила, но опасность возникновения кровотечения еще есть.

В первый день Елена не могла встать, чтобы пойти в баню, где, по обычаю, ее должны были вымыть и выпарить после родов березовыми вениками. Она была очень слаба. На второй день вести родильницу в баню уже необходимо, но она опять не могла идти, и ее повели под руки.

Силы у Елены восстанавливались очень медленно. Молока у нее не было. Пелагея стала кормить младенца коровьим молоком. Ребенок часто просыпался, плакал. Пелагея, почти не смыкая глаз, носила его на руках, качала. Под утро, когда засыпал, наскоро стряпала, варила обед. Доила коров и управлялась со скотом сейчас полностью Секлетинья. Но на девятый день Елена, бледная, как смерть, пошатываясь и держась за стены, помаленьку начала вставать и нянчиться с сыном сама, да и ребенок к тому времени стал спокойнее.

Везти крестить новорожденного в Киргу побоялись – далеко, а на дворе вроде и не март, а студеный январь – так было холодно. Попа привезли в елпановский дом, и он, вместо церковной купели окунув младенца в кадушку с подогретой водой, окрестил Елениного первенца.

Так в деревне Прядеиной стал жить и здравствовать Иван Петрович Елпанов. Только что явившийся на свет человек многое изменил в жизни семьи. Петр Васильевич после рождения наследника относиться к жене стал внимательнее. А Елена, оправившись после родов, так и сияла от счастья, она похорошела и даже, кажется, стала моложе.

Боже! Как она любила своего первенца! Ради него она чуть не лишилась жизни, но все это – в прошлом. Теперь у нее есть сын, надо сберечь и вырастить его. Она целыми днями нянчилась с ним, перепеленывала, ласкала. Великая сила материнства бурным потоком прорвалась наружу, захватила ее полностью всю без остатка, всю ее душу и тело, тосковавшее столько лет по материнству. Елена еще раньше, когда жила с Шапошниковым, в душе завидовала молодым матерям. Она подолгу и горячо молилась перед иконой богоматери при дрожащем свете неугасимой лампады и шепотом просила: «Богородица-матушка! Сжалься надо мной, грешницей, пошли мне дите на радость. Все же бы жить было не так тяжко. Как бы я его любить стала!»

Елена верила: пройдут годы, и она станет полной хозяйкой в елпановском доме. Может, муж привыкнет к семье, может, у них еще родятся дети? Будет Петр любить детей – полюбит по-настоящему и ее. Ведь бывает, что любовь приходит только с годами. А не придет – ну что ж, она будет жить ради детей.

Весна была холодной и поздней. Природа как будто насмехалась над людьми. Тепла все не было, а на Егорьев день навалило сугробы снега. Страшная метель бушевала три дня, валила вековые деревья, нельзя было высунуть носа из избы. В дикой пляске и реве ветра не слышно было собственного голоса. Даже старики не помнили такой метельной