Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

Проходили дни, но больному становилось все хуже. Постоялец метался в сильном жару, в беспамятстве кричал какого-то Степана, иногда ругался и звал какую-то Анну.

На шестой день он до того ослабел, что уже не мог ни стонать, ни кричать. К вечеру больной с усилием открыл глаза, обвел избу мутным взором, губы его шевелились, как будто он хотел что-то сказать, но Федора ничего не смогла разобрать.

Когда Иван с женой и старшими ребятами вернулись с покоса, в доме их ждал покойник: старик-постоялец уже лежал на лавке в переднем углу под образами, накрытый холстиной из Федориного сундука.

В котомке у него ничего не было, даже нижнего белья, а из денег нашли только несколько медяков. Хоронили его обществом, так и не зная – чей он, кто и откуда.

А на второй день на покосе Иван вдруг занемог. После обеда его стало лихорадить. До вечера промаялся в балагане, все думал, что отлежится, но становилось все хуже, и Рипсимия привезла его домой уже лежащим на телеге. Сразу побежали к дедку Евдокиму, а встревоженная Федора не отходила от больного сына.

Дедко Евдоким, посидев с нею возле Ивана, сказал:

– Неизвестна кака-то хворь, может быть… Вам, домочадцам, оберегаться надо бы…

Много повидавший на своем веку дедко не стал пугать родных, хотя с первого взгляда на Ивана понял, чем тот захворал.

Так снова пришла в Прядеину страшная болезнь – тиф. Следом за Иваном заболели Рипсимия и Федора, а потом, один за другим, и все дети.

Федора и трое детей вскоре умерли.

Стояла жаркая страдная пора, а в деревне – каждый день покойник, а то и два. Как будто невидимый враг разил людей каким-то смертоносным оружием. Кажется, сам воздух был пропитан страшным недугом. В деревне стояла гнетущая тишина, изредка нарушаемая страшным, как волчий вой, плачем по умершему родственнику. Прошел Петров день без веселья, без гостей, никто из молодых не собирался на круг, на игрища, не устраивали в тот год бега и скачки.

Всех умерших тифозных хоронили наскоро, словно тайком, – боялись, что болезнь начнет гулять по всей округе. Из волости приехал урядник и на сходе строго-настрого запретил кому-либо выезжать из деревни – ни в ближние деревни, ни в Ирбитскую слободу.

Не миновала страшная болезнь и семью Елпановых. Первой слегла Пелагея Захаровна: она ходила в семью Ивана, была на похоронах и на поминках. Потом прямо в кузнице свалился Василий Иванович; еле домой добрался из кузницы – и слег.

Сын его долго еще сопротивлялся болезни: могучий организм Петра не хотел сдаваться. Проснувшись утром с головною болью и с ломотой во всем теле, Петр превозмог подступившую тошноту и велел работнице принести квасу. Напился из запотевшего туеска холодного, только что из ямы, ядреного квасу, и ему будто полегчало. Машинально вывел из стойла Буяна и запряг рысака в легкий ходок.

«Хорошо, что Буянко дома был, а не в ночном – не то в поле надо было бы за ним идти», – как в полусне, размышлял Елпанов. Во всем теле была непривычная вялость, да еще ломило спину и плечи, будто после целого дня косьбы. «Неужто и я свалюсь от тифа, вот еще наказанье… И не время хворать-то: в страду день упустишь – а потом и годом не наверстаешь», – как о чем-то постороннем, нехотя думал Петр. С трудом забравшись в ходок, он взял в руки вожжи и поехал на заимку.

Елена с Ваняткой, как только заболели свекровь и свекор, перешла жить в малуху – она боялась за сына, ухаживала за ним только сама. Елена не выносила его из малухи и в малуху никого не пускала. Старательно кипятила и воду, и молоко; окно от мух занавесила мелкой кисеей.

За больными ухаживала теперь работница Секлетея, а Елена помогала по утрам, пока спал Ванятка, доить коров. Стряпкой наняли пришлую с заводов бабу. Марьюшка обличьем была корява и некрасива, но работницей оказалась честной и добросовестной. Она жила у Елпановых из хлеба; с раннего утра до позднего вечера бегала то по дому, то по двору: стряпала, варила, ухаживала за скотом, полола и поливала огород. За каждодневной работой она, кажется, вовсе и не думала о тифозной заразе.

Когда у Пелагеи Захаровны особенно сильно разболелась голова, Марьюшка с Секлетеей затеяли обрезать ей волосы. Но больная воспротивилась, сказав: «Покуда я не увижу, что смертынька моя – вот она, пришла, остригать волосы не дам!» И Марьюшка с Секлетеей отступились – пусть будет так, как она хочет.

А на девятый день Пелагее Захаровне стало очень плохо. Лежа на лавке, она еле слышно прошептала, будто прошелестела:

– Попа надо бы привезти… чтоб пособоровал…

– Подождите ужо, хозяюшка, – отвечала работница, поднося к пересохшим губам больной кружку с клюквенным морсом, – солнышко-то уж на вечер, скоро Петр Васильевич с заимки возвернется, он мигом на рысаке в Киргу слетает. Заодно и Настасью привезет.

– Ох, Секлетеюшка, доживу ли я до вечера? Где дедко-то, хоть бы с ним проститься. Сам-то он как?

– Да получше ему вроде. Заснул он сейчас, так тревожить-то его не надо…

– У Настасьи, поди, тоже все хворают?

Секлетея, чтобы успокоить больную, ответила:

– Не должно быть… Вроде в Кирге нету этой поветри…

– Пойди теперь в горницу, принеси ключ от моего сундука… Укажу я, в чем меня положить… смертный-то сряд мой давно готовый, в кошеле лежит сверху.

Сдерживая слезы, та сбегала в горницу, принесла ключ, открыла им большой кованый сундук-семерик.

– А справа в сундуке-то, – с трудом продолжала говорить больная, – труба холста… Вынь ее, разрежь напополам – это вам с Марьюшкой за то, что за нами с дедком ходите…

Когда Секлетея часа через два снова подошла к больным, то увидела, что Пелагея Захаровна уснула, а жар у нее спал. Кризис миновал. Василию Ивановичу тоже становилось лучше. «Слава тебе, Господи-милостивец», – закрестилась служанка.

А под вечер с заимки приехал Петр. Вернее сказать, умный Буян сам привез хозяина к елпановским воротам – в Петре бушевал тиф. Теперь в дому у Елпановых лежало трое больных.

Старикам день ото дня становилось получше. Василий Иванович, исхудалый, с длинной седой бородой, выходил, опираясь на палку, во двор посидеть на завалинке. Здоровье возвращалось медленно. Ноги были непослушными, руки дрожали. Греясь на солнышке, Василий думал: «Эк меня болезнь-то окаянная вымучила, вовсе никудышный стал. Долго еще ладом на ноги мне не стать. Петруха свалился – всё чужие люди делают, а ведь догляд за всем надо.