Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

За помол платили зерном или деньгами; зерно шло в елпановские завозни, а деньги – в тяжелые, окованные железом сундуки. Вечерами, при лучине или сальной свече, Елпанов подсчитывал свои доходы и потирал руки.

«Слава богу, хороший, урожайный год выдался! Вот обмолотим, и сразу по первопутку с обозом собираться надо. Может, успеем до ярмарки не раз, а два раза в заводы съездить. И оттуда, конечно, не с пустыми санями поедем, сразу – на ярмарку!»

Петр заранее предвкушал выгодные торговые сделки; он любил деловое, хлопотливое и веселое ярмарочное время в Ирбитской слободе.

Конокрады

В укромных тайниках сложной, многоликой Петровой души гнездилась тягуче-навязчивая мечта непременно встретить Соломию.

Он часто видел ее в предутренних сладких снах то недоступной, далекой, бестелесной красавицей, холодной, как лед, то до бесконечности родной, близкой. Петр пытался заключить ее в объятия, словно боясь упустить это видение, начинал целовать милый сердцу образ. Но Соломия неизменно увертывалась и смеялась, и Петр просыпался, понимая, что держит в объятиях свою жену. «Тьфу, наваждение», – досадовал он. Быстро отворачивался от жены, отодвигался на край широкой резной кровати, стараясь заснуть еще, но сон не шел. Елена, разбуженная неожиданными ласками всегда сдержанного мужа, мгновенно просыпалась и говорила: «Петя, что с тобой?» Петр отвечал сонным голосом: «Не знаю, забыл уж, что-то во сне привиделось несурьезное…» И делал вид, что засыпает снова. И уже действительно переводил думы на другое – на хозяйство и своих работников.

Вдруг среди ночи за окном раздалось требовательное ржание Буянка. Петр слетел с кровати и бросился во двор.

На шее у коня был намертво завязан сыромятный аркан, конец которого волочился по земле. Буянко тяжело поводил впалыми боками, с которых хлопьями слетала пена, и умоляюще глядел на своего хозяина. Бежал он, видно, далеко и долго, или в последние дни его морили голодом. Но понятно было одно: какой-то лихой человек поймал коня в табуне и держал на привязи, однако Буянко постепенно вышатал кол, вырвал его из земли и прибежал домой. Ноги коня были в кровь разбиты волочившимся по земле колом, и он хромал. Петр задал ему корму, а сам побежал искать табун.

Петр бежал, не чувствуя холода. Он сразу догадался и понял, что с табуном творится что-то неладное. Но на выгоне опамятовался: куда он бежит ночью, один, да еще в броднях на босу ногу. Вернулся в деревню. В деревне стояла такая тишина, что было слышно, как за Киргой в слободке поют петухи, по всему видать – третьи. Петр сразу определил время по Кичигам, по созвездиям Большой и Малой Медведицы. Коромысло, или созвездие Весов, было как раз напротив елпановского дома, значит, по всем приметам, рассвет наступит нескоро.

Что делать? Где искать лошадей? Что с ними случилось? Бежать, что ли, вдоль улицы, будить хозяев? Аль до утра подождать? Постоял, подумал. В деревне стоит такая тишина, только кое-где взлаивают потревоженные его шагами собаки, и опять становится тихо. Ночь перевалила на вторую половину, и сейчас самый сладкий предутренний сон.

Петр с холодного уличного воздуха зашел в сени. Сразу пахнуло хмелем, сушеными ягодами и молодыми опятами. В темных сенях долго шарил рукой по дверям, искал скобу. Наконец открыл дверь – так и потянуло избяным теплом: хлебом, кислым молоком, развешанными над печкой пеленками.

Из боковушки послышался голос отца:

– Чё там стряслось, Петро? Никак кони пришли сами домой?

Петр все рассказал отцу. Василий вышел из горенки в одном исподнем, но в старых больших подшитых пимах.

– Неуж цыганьё притряслось сюды к нам? Конокрадства-то ведь у нас пока не слышно было, бог миловал. Господи! Неужто это лихо к нам пришло, лошадей-то потеряли? А может, на одного Буянка и позарились, да и он молодец, убег от них. Утро вечера мудренее, дождемся утра и на свету ехать искать надо. Да один-от хоть не езди. Мужики как узнают это дело, звать не надо будет, сами валом повалят.

Так и не сомкнули больше глаз до самого утра ни отец, ни сын.

– Шутка ли, самые лучшие четыре лошади в табуне остались, Буянко был пятый, ладно хоть, убег. А те где теперича, кто знает? Может, и вовсе не найдем. И кто это мог так сделать, то ли цыгане, то ли заводские, – все удивлялся Василий.

Перед самым рассветом Петр обежал всех хозяев, у которых в табуне паслись лошади.

Мужики разделились на небольшие группы и отправились на поиски.

Прядеинцы тихо переговаривались между собой:

– Само главное, мужики, чтоб кони не пошли к Паластрову озеру, поганое это место.

Озеро имело вытянутую форму, и один берег, ближний к деревне, был сильно заболочен. Когда-то давно в этом озере утонул охотник, попав в трясину. С тех пор поселилась у озера нечистая сила. Крестьяне, у которых были покосы у озера, всю ночь палили костры. Ночами у озера блазнило – какими только голосами не завоет, не закричит нечистая сила. И ночевать там страшно, и домой ездить каждый день далеко. А покосы там добрые, травы вырастают по пояс, не то что около деревни на суходолах…

Долго ездили Петр с Иваном Афанасьевым, но даже следов не увидели. Решили заехать на заимку пообедать и взять серого мерина, у него шаг был получше, чем у Карюхи.

На заимке Ефим Черказьянов рассказал, что, когда косил для теленка отаву, видел, как проехали двое верховых. Кони у них были породистые, вроде Буяна, ухоженные, отличная сбруя, кожаные новые седла, а у передней луки седла сыромятные арканы, и у каждого приторочены запасные недоуздки и цепи.

– Что ж ты, дурья голова, мне об этом сразу же не сказал?!

– Из ума выпало! Да и мало ли кто тут мимо проезжает. Они как будто искали кого-то. Один из них был с черной бородой, у него еще в руке плетка была дорогая, цыганская.

– А если бы ты, Ефим, увидел этих людей еще раз, узнал бы их? Например, на ярмарке или просто на базаре?

– Шибко не ручаюсь.

– И долго они тут стояли?

– Совсем недолго. Не успел глазом моргнуть, как скрылись в Мослюковской чаще.

– Ладно, Ефим, берегите тут лошадей и весь скот, смотрите в оба, а то, неровен час, еще появиться могут тут эти молодчики.

Петру с Иваном стало ясно, что это были грабители-конокрады. Но