Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

что ни говори, а товарооборот у меня мал. Мало! Денег мало! Какое там, к черту, прошение в губернию… Не выбиться мне в купечество! Не тот размах!» Успокаиваясь, через минуту думал: «Хоть бы для начала здесь, в деревне, открыть скобяную лавку и начать торговать открыто, а то все с оглядкой, как Агапиха вином, из-под полы, незаконно. Построил бы я каменный магазин и повесил вывеску! Обязательно большущую вывеску, чтобы с дороги было видно: “Скобяные товары Елпановых”. А там бы уж завертелось колесо. Все мечтал, надеялся, что вскорости купцом буду». Мысли Елпанова метались, им было тесно в его голове, они не поспевали за его грандиозными планами. Он твердо знал, что если бы у него был достаточный капитал, то он бы изменил не только свою жизнь, но и всей своей деревни: построил бы кирпичный завод, церковь, организовал бы обширную торговлю. Но денег катастрофически не хватало, пришлось продать дом жены, который Петр берег, мечтал, что на первом этаже откроет магазин, вверху будет контора и жилые комнаты для приказчиков.

В Великий пост внезапно заболела Пелагея Захаровна, полежала три дня, подозвала вечером внучку Марьянку и говорит: «Беги, Марьяша, тятю зови». Елена управлялась со скотом. Петр только что приехал с заимки, распряг лошадь и пришел в дом. Марьянка подбежала к отцу: «Тятя, тебя бабушка зовет!» Петр пошел в маленькую горенку-боковушку, и только теперь ему бросилось в глаза восковое лицо матери.

– Мама, ты чё, звала меня? – обеспокоенно спросил Петр.

– Звала, сынок… Петя, завтра с утра съезди в Киргу, привези попа – пособороваться хочу, чую, не встать мне уже, в нутре у меня болезнь какая-то. Заодно привези Настасью, Платона и Максимку, ну Яшуньки дома нет, уж ладно. Посмотреть на них хочу, с Покрова ведь не видела. Хочу проститься с ними, недолго уж мне жить-то осталось.

– Мама, чё ты выдумала помирать-то!

– Чё поделаешь, Петя, пора уж, с Пелагеи Пророчицы вот уж шестьдесят восьмой.

– Чё ты, мама, разве это много?

– При здоровье-то еще можно пожить, да хвораю я шибко.

Утром Петр поехал в Киргу и все сделал так, как просила мать.

Пелагея попросила, чтоб ей помогли сесть, и долго разговаривала с Настасьей и Платоном, выспрашивала, как живет отданный в ученье Яков и на кого он учится. Платон объяснил, что Яков будет фельдшером. Пелагея удивилась и одобрила это.

Платон с семьей переночевали и рано утром уехали.

Неделю еще лежала Пелагея, какая-то нутряная боль не давала ей покоя. Елена не отходила от нее, но свекровь ничего не могла ни есть, ни пить.

– Мамонька, чё у тебя болит-то, где? – спрашивала больную Елена.

– Ой, Еленушка, везде у меня болит, надсадна грыжа у меня давно уже. Раньше бабка Феофанья Евдониха правила меня, вот я и жила еще, а теперь некому грыжу править. Пороблено на веку-то было! Шибко мы с дедком изроблены, вроде еще и не так стары, а здоровья нет. – Пелагея замолчала, как бы собираясь с мыслями, улыбнулась иссохшими нездоровыми губами и продолжила: – Сон я сегодня видела, Еленушка, будто я на родине, молодая, в девках еще, бегу с игрищ, а сама прятаюсь, чтобы мамынька меня не увидела, а солнышко уже взошло, и народу много, и все глядят на меня, и дом-то свой я уже пробегаю. Вдруг откуда ни возьмись из-за угла мамынька выходит и говорит так ласково и вовсе не ругает: «Ты чё это, мила дочь, долго на игрищах-то ходишь, я за тобой пришла, пойдем!» Взяла меня за руку и повела в другую сторону от дома. «Мы, – говорит, – теперь вон там живем, вот как ты долго гуляла, что свой дом забыла». Тут я и проснулась. Недолго, видно, уж мне жить, раз матушка зовет меня. Вот только обидно на чужбине умирать, может, там на родине еще кто живой есть из своих, да ведь никакой весточки не пошлешь туда и от их не получишь, далеко шибко мы заехали.

– А ты, мамонька, не беспокойся, – сказала Елена, – может, бабушка там еще живая?

– Ну какая уж живая-то, мы сюда поехали, ей уже более пятидесяти было…

Елена любила и жалела свекровь, Пелагея ей была как родная мать. За все шестнадцать лет, прожитых вместе, у них не было ни одной крупной ссоры.

…В тот день елпановская семья вся собралась вместе. Собралась по грустному поводу – прощаться с Пелагеей Захаровной.

Всю ночь Василий Иванович и Елена не отходили от угасавшей больной. Перед рассветом она отошла.

Василий Иванович, вмиг постаревший, седой как лунь, сидел у изголовья своей умершей супруги и горько плакал. Слезы катились из его покрасневших глаз по изрытым морщинами щекам, по длинной седой бороде, а он все сидел и сидел, как будто не мог наглядеться в последний раз на свою милую подругу жизни, с которой прошел бок о бок пятьдесят лет, делил напополам все радости и беды. Василий чувствовал, что жить без нее придется недолго.

«Не страшусь я теперь смерти, Палаша. Она-то ведь не всегда разлучает, а и соединяет. Скоро, чую, опять с тобой бок о бок будем, как и полсотни лет земной-то жизни …» – обливаясь слезами, думал Василий Иванович у изголовья покойной.

Все было готово к похоронам. Молодая расторопная Грунька, когда-то жившая у Елпановых в няньках, и Рипсимия готовили поминки.

Вот и похоронили Пелагею Захаровну, и бабы стали мыть в дому. Мыли с потолка и до полу, все тщательно скоблили: через неделю – Пасха. А там весенние заботы, посадка в огороды, и опять повторяющиеся из века в век заботы – посевная, сенокос, молотьба. В большой работе долго горевать не приходилось.

Теперь, когда похоронили свекровь, Елена стала полной хозяйкой, работа по дому вся была на ней.

Жаль было Елене рано утром будить дочь Марьянку, да что поделаешь – надо! Она осторожно подходила к ее постельке, трогала худенькое плечо и вполголоса, чтобы не испугать, говорила:

– Марьянушка, проснись, работы много – помогла бы ты…

Та лепетала спросонья:

– Сейчас-сейчас, мама….

Но глаза ни в какую не открывались, и дочь снова засыпала.

– Вставай, тебе говорят! Вон Ванька давным-давно уж в поле с отцом уехал, а ты все еще вылеживаешься! Смотри у меня! Вон она, двоехвостка-то!

Елена делала вид, что берет двоехвостку[64], и дочь, тараща заспанные глаза, мигом вскакивала…

– Иди, холодной водой умойся, и пройдет сон-то!

Елена и сама, как только стала жить в елпановском доме, редко