Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

– А чё так рано-то?

– Не твоего ума дело! Да много пожитков-то не собирай – небось ненадолго едет. Побудет в скиту у сестры с месяц, а мы за это время все и провернем!

Грунюшка вылила воду из ведер в кадку в сенях, благо она по летнему времени там стоит. Если бы она зашла в дом, родители по глазам догадались бы, что знает она про их замысел… Поспешила к ключу во второй раз. Никогда еще ноги не несли ее так быстро!

Вот и спуск к ключу, где чуть дальше образовалась чистая, с каменным дном, неглубокая речонка. Сердце ее оборвалось и забилось, как раненый голубь: у ключа брала воду кержачка Парфеновна. Груня подошла и едва выдавила из себя: «Здравствуйте, тетя Анисья». Анисья ответила, и Грунюшка стала ждать, когда Парфеновна наберет полные ведра воды.

Груня мысленно молилась в душе: «Господи! Сделай так, чтобы никто больше не пришел сюда, чтобы я могла сказать любимому наедине, что затеяли батюшка с матушкой, пусть знает всю правду».

Наконец-то Анисья с ведрами ушла из виду. Грунюшка подставила под желоб ведро, и вдруг, как из-под земли, появился Ганька.

– Здравствуй, моя лапушка, звала ты меня?

– Звала, Ганя, звала! Беда у нас – разлучить нас с тобой хотят, силком меня замуж выдать! Разговор я подслушала седня, что завтра утром, с третьими петухами, тятенька повезет меня в дальний кержацкий скит.

– А… это… зачем в скит-то? – оторопел Ганька.

– Да чтоб не мешалась я тут! Скит в лесу, в тридцати верстах отсюда, Прохладным называется. Там буду я гостить у своей крестной до самой свадьбы, самое большее – месяц. Если надумаешь, выручай меня, пока не поздно! Я на все согласна… Люблю я тебя, Ганя! Ох, кто-то идет, кажись… Беги скорее!

Вечером мать при отце сказала Груне:

– Собирайся в дорогу – решили мы с отцом свезти тебя погостить в Прохладный скит, к крестной твоей. Просила она намедни, чтобы привезли тебя, уж больно, говорит, соскучилась по крестнице!

Груня сделала вид, что слышит про это впервые и что рада повидать крестную.

– Ой, а когда ехать-то?

– Утром с отцом и поедете.

– Тятенька, а можно не завтра, а послезавтра?

– Нет, дочка, завтра поедем, потом некогда будет, покос поспевает.

– А обратно я как же – пешком?

– Вот еще вздумала, приеду за тобой! Погостишь чуток, и приеду!

– Можно мне тогда взять кошель одежи праздничной? Ведь праздники будут… А может, мне и не ехать вовсе? Право слово, у нас в заводе здесь веселее! Петров день вот-вот, игрища, гулянки, а я – сиди там, в скиту, со стариками…

– Да бери, бери ты наряды свои! Как же не ехать – ждет крестна-то. Но смотри – не своевольничай, слушайся Евлампию. Если она на тебя пожалуется, как я приеду, дак за космыню отдеру!

Кондратий отвез дочь и успел назавтра назад обернуться. Он был уже в годах, а дорога дальняя да худая и тряская – приехал домой хворый. Но лежать было некогда: покос ждать не будет, а скотины и лошадей у кержака Масленникова немало, да и хлеб вот-вот поспеет.

Назавтра раным-рано Кондратий уехал с сыновьями на покос; сначала выкосили и убрали сено на ближних суходолах.

«Вот и Аграфена помогала бы… Видать, зря я отвез ее в скит-то, – досадовал на себя Масленников, возвращаясь к вечеру в заводскую слободку. – Все едино, с тем купчишкой до Покрова со свадьбой ничего не выйдет. А этот каторжанин и пикнуть не посмел бы. Да и што он Аграфене за жених – гол как сокол, в чужом дому живет! А я-то, старый пень, бабе своей поверил… Мало ли с кем девки на игрищах якшаются, лишь бы с умом гуляли и себя блюли…

А тут бы и при деле была, и брательники, Митька с Гришкой, за ней доглядывали… Ну ладно – бог даст, на дальних покосах сено уберем, дак к страде домой привезу Аграфену-то. А братьев следить к ней приставлю».

Груня уже две недели жила у крестной в скиту, как вдруг по заводу прошел слух: Ганька-цыган пропал!

Говорили, что ушел в ночную смену на завод, к домне, до обеда работал, как обычно, после обеда исчез куда-то… И к Никанору Самокрутову прибегали, но там никто ничего о нем не знал. Куда Ганька мог пропасть из завода, да еще ночью?

Болтали и такое: мол, брательники Масленниковы подстерегли по пути домой да убили – всяк знает, давно уж они зубы точили на Ганьку-цыгана. Убили да и бросили где-то.

Потом оказалось, что Масленниковы дома в ту ночь не ночевали: на дальний покос уезжали. И свидетели нашлись, которые божились, что так оно и было.

Утром на выгоне не смогли найти лучшую лошадь. И снова всколыхнулась молва: Ганька недаром цыганом прозывается – украл лошадь, да и ищи ветра в поле.

А после полудня из Прохладного скита пригнал верхом парень. Скоро вся деревня знала: дочь кержака Масленникова, Аграфена, из скита сбежала – неведомо с кем и незнамо куда.

– Вечером легла она спать в клети, а утром смотрю – что-то долго не встает крёсенка[71], – рассказывала потом Евлампия. – Пошла будить, ан глядь – дверь-то изнутри заперта! А как сняли с петель двери, вижу: Аграфены-то и нет! Ну и крёсенку бог послал! Да штоб Кондратий еще хоть раз привез ее гостить – нам такую-то самовольницу и в жисть не надобно!

Грунина мать, Евфросиния, с утра занемогла, еле управилась со скотиной и лежала в сенях на лавке, когда в ворота постучали. Евфросиния, кряхтя, встала с лавки и вышла на крыльцо.

– Чё надо, парень?

– С Прохладного скиту я пригнал… Тут… такое дело…

– Да говори ты, окаянный, не томи душу! Али с Аграфеной стряслось что?!

– Нету в скиту вашей Аграфены! Ушла она и никому ничё не сказала. Бабка Евлампия меня Христом богом умолила к вам ехать – можа, говорит, домой она пошла. Я, как ехал, всю дорогу во все глаза глядел – нигде не видать…

У Евфросинии руки так и опустились. Не успел исчезнуть в конце улицы приезжавший парень, а Евфросиния – подняться на крыльцо, как в калитку постучали.

«Никак, Аграфена это?!» – Евфросиния без памяти бросилась открывать. Но это была не Груня, а известная каждому в заводской слободке баба-сплетница Парфеновна.

– Здравствуй, Евфросиньюшка! Слышала новость? В заводе Ганька-цыган убег!