Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

– А с выгона Карюха Ивана Самойлова потерялась, дак потом на дороге ее нашли: идет оседланная, и повод к седлу привязан… Ганька-то, видно, проехал на ей сколько-то верст, а потом спешился. Может, он с сообщником каким дале поехал и лошадь за ненадобностью бросил – уж как там было, бог один знает, только, говорят, верст за двадцать отсюда Карюху-то оседланную нашли…

– А седло-то на ей чье?

– Да не могут пока дознаться, чье оно!

Когда Кондратий с сыновьями приехал с покоса, Евфросиния рассказала мужу о том, что говорил парень с Прохладного скита и о чем ей наболтала Парфеновна. Воспользовавшись тем, что сыновья распрягали лошадей и задавали им корм, она спросила тихонько:

– Отец, может, не говорить пока ничё ребятам-то?

Так и вскинулся Кондратий Масленников, прошипев:

– Ты что, дура старая, ополоумела?!

И загремел уже во весь голос, обращаясь к сыновьям:

– Вы слыхали, робята, что у нас тут дома-то творится?! Ганька-цыган из завода куда-то скрылся, и наша дура Грунька, говорят, с им из скита убегла!

Братья Масленниковы кинулись седлать лошадей.

Уже из седла старший, Митюха, крикнул:

– Мы, тятя, верхом-то их живо догоним! Но уж если догоним, то в живых не оставим…

Мать вцепилась в Митюхин рукав и навзрыд запричитала, умоляя их не совершать расправы. И не ездить никуда на ночь глядя, а лучше покормить лошадей и утре ехать всем вместе на телеге.

Никто в эту ночь в доме Масленникова не сомкнул глаз; после третьих петухов братья пошли запрягать.

Не успели выехать, как начал накрапывать дождь, который скоро превратился в ливень. Лесная ухабистая дорога раскисла, тележные колеса по ступицу увязали в грязи. До скита добрались только к вечеру – уставшие, грязные и мокрые.

Евлампия поила их чаем и, жалеючи Евфросинию, старалась не шибко ругать крестницу.

– Хлеба-то хоть взяла Груня?

– А как же, взяла и кошель с одеждой своей, и три ковриги хлеба, я как раз накануне квашню ставила…

– Вот оно как все вышло-то. Ну что теперь поделаешь? Видно, шибко любят они друг друга, раз на побег решились!

Митюха на всякий случай поездил вокруг скита, да куда там – тайга велика…

Так и вернулись домой Масленниковы ни с чем. Братья сразу отправились в слободку к Никанору Самокрутову. Самокрутовская семья сидела за ужином. Никанор привстал за столом:

– Здравствуйте, добры молодцы! Проходите, садитесь с нами ужинать, беседуйте!

– Нет уж, дядя! Не сидеть мы к вам пришли, не беседовать, – злобно бросил Митюха. – Говорите, где Ганька, куда он Груньку увез? Начистоту говорите, а не то худо будет!

– А почему худо-то? – вскинув брови, с виду миролюбиво спросил Никанор. Потом, отвердев голосом, отчеканил братьям Масленниковым:

– Гаврюшка нам не сват-брат, совсем чужой человек-то… Слава богу, выкормили, выучили, к делу приставили. Силой вашу сестру никто бы не увез, да еще из скиту кержацкого. Сама она этого хотела! А ежели бы вы были путные братья, дак вы бы отцу и сказали бы: «Груня-то у нас одна, тятя, пусть она выходит за кого хочет!» И сестра бы ваша дома была, и вам, да и нам спокой был.

Дак нет – вам лишь бы с кольями по деревне бегать всякий праздник! Пора обумиться уж да и себе невест приглядывать… А кольями вы невест не загоните!

Смолчали братья, больно уж крепко поговорил с ними Никанор Самокрутов – и просто, и доходчиво.

Так и ушли братья Масленниковы ни с чем. Пришли домой, отец сидит пьяный, мать ревет, избита.

Отец кулаком в стол колотит и орет на всю улицу:

– Прокляну стерву, не дочь она мне боле! Опозорила паскудница!

– Что ты, отец! Разве можно родное дите проклинать! Ей и так придется всю жизнь одной без родных на чужбине жить, – разбитыми в кровь губами возразила Евфросиния.

– Нешто ее жалеть, паскуду! Медведь бы их задрал в лесу!

– Отец! Опомнись, что ты говоришь? Ладно ли?

– Ладно! Это ты виновата, старая дура, во всем. – И он выскочил из-за стола, чтобы снова ударить жену.

Сыновья бросились отцу наперерез, взяли за руки и посадили на лавку.

– Не надо драться, тятя! Сейчас уж ничего не исправишь.

Мать, глядя на них, удивилась, что случилось с ее сыновьями, – они впервые защитили свою мать от побоев отца.

Тем временем беглецы были уже далеко. Они нисколько не сомневались в том, что их ищут, а если найдут, то пощады не жди. И они шли и шли глухими лесами целые дни, прихватывая ночи, немного отдыхали на коротких привалах и опять шли, делили последние крошки хлеба, их ноги были сбиты до крови, одежда износилась и превратилась в лохмотья. Только закончившаяся еда заставила беглецов выйти к деревне, чтобы попросить хлеба.

Аграфена, подвязавшись платком, несмело подошла к крестьянской избе, которая стояла вблизи от леса, зашла в приоткрытую калитку, и увидев подслеповатую старуху, слезно попросила у нее хлеба. Старушка не отказала в просьбе, и осмелевшая Груня пошла просить милостыню к следующему дому.

Через час обрадованная Грунька прибежала к Ганьке, хвастаясь добычей.

Вот уже пошла вторая неделя, как они в пути. Чем дальше они удалялись от дома, от ненавистного демидовского гнезда, тем увереннее себя чувствовали. Они уже безбоязненно заходили в деревни, на хутора, выспрашивали дорогу, просились ночевать, и их пускали и кормили. Переночевав, они шли дальше; в одной деревне их попросили помочь грести сено, и они работали целый день, в благодарность за это хозяин отвез их в Ирбитскую слободу.

Так влюбленные оказались далеко от Надеждинского завода.

Аграфена очень переживала, что причинила горе своим родителям. За время, как сбежала из дома, она изменилась, лицо ее почернело, не стало того живого румянца, как прежде, и жизнь ей была не в радость.

В Ирбитской слободе беглецам удалось устроиться на работу к попу. Вот уже прошел месяц как они работали у него, жнитво уже отходило, но оставались конопля, картошка, лен и много другой работы.

Попа звали отец Анисим. Это был старый, добрый на вид человек, обремененный многочисленной семьей. Как-то Аграфена рассказала отцу Анисиму о своих злоключениях и со слезами просила обвенчать ее с Ганькой. Батюшка Анисим выслушал ее, не перебивая, и согласился обвенчать их в ближайшее воскресенье после обедни.

Венчание провели тайно при закрытых дверях.

Наконец-то мечта молодых исполнилась: Гавриил Агафонович и Аграфена Кондратьевна стали мужем и женой.

Жизнь постепенно налаживалась, все становилось на свое место.

Жили молодые в поповской малухе, оплачивая проживание