Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

В Галишевой все по-прежнему звали учителя Вячеславом, и когда тот шел по деревне, мужики снимали шапки и кланялись в пояс, величали его по отчеству на свой манер – Константинович.

На следующий год в галишевскую школу пошло уже больше двадцати ребят; появились ученики из Прядеиной, Харлова. Так в Галишевой образовалась двухклассная школа.

Алеша, пасынок Вацлава, оказался толковым и умным парнишкой; сестру Анфису он учил дома, потому что в школу не ходило ни одной девочки.

Через год Аксинья Петровна родила сына, которого назвали Федором. Семья росла, росли и заботы; супруги жили дружно, так же как и дети, родные и неродные. После Федора Аксинья родила еще двоих – Дмитрия и Елену.

В Галишевой семью Сосновских все уважали; с каждым годом в школу приходило все больше учеников. Словом, «русский поляк» Вацлав Казимирович Сосновский пустил надежные корни в Зауралье.

Шли годы, дети росли, в семью постепенно приходил кое-какой достаток. Женили на местной девушке Алексея, отдали замуж в Прядеину Анфису; подрастали и общие дети – Федор, Дмитрий и Елена.

А Вацлав Казимирович, сверх своих домашних и семейных дел и хлопот, продолжал учительствовать.

Расплата

В народе испокон веков говорится: сколько веревочке ни виться, а конец будет. Так получилось и с Куликовыми с таежного хутора Куликовского.

Случилось это зимой в Ирбитскую ярмарку.

Прядеинский мужик Ефим Палицын собрал на продажу несколько подвод с зерном, мясом и всем прочим, что дает крестьянское хозяйство.

Народу на базаре с продажей было много. В первый день он и не надеялся сбыть свой товар, но на второй день ему повезло – продал благодаря знакомому мужику.

У Ефима была цепкая память на людей, мужика он этого видел всего один раз, мельком, на Куликовском хуторе, когда заезжал попоить лошадей. И когда на базаре этот самый мужик подошел к нему и спросил, почем он продает зерно, то Ефим сразу узнал его и вспомнил, где видел. Хотел с ним заговорить, но мужик уже ушел. Через некоторое время Ефим увидал этого мужика поодаль с компанией каких-то людей, по-видимому, из заводских. Вот эти мужики из заводов и купили оптом у него всю продажу, а куликовский мужик больше к нему не подходил.

Ефим после удачной сделки заехал в лавку – купил соли, немного сахару и гостинцы ребятам. Солнце еще было высоко, и он поехал сразу домой.

На выезде из слободы у самой дороги стоял трактир, в народе его звали «Бабьи слезы».

День был зимний, холодный, оранжевый диск солнца даже днем нисколько не грел, а к вечеру стало настывать еще больше. Чтобы хоть немного согреться, Ефим решил зайти в трактир похлебать горячих щей. В трактире было жарко натоплено, вкусно пахло жареным мясом, щами, пивом и тем особенным духом, которым пропахли все дешевые трактиры и забегаловки.

Ефим осмотрел всех сидящих за столиками, но знакомых попутчиков ему не было. Пристроился за стол так, чтобы было видно лошадей, и стал ждать, когда ему принесут поесть. Две расторопные бабы подавали быстро. Ефим заказал шкалик водки и чашку щей, и, наскоро пообедав, поехал домой.

Ефим не любил много пить в дороге или просто в будний день, а тем более еще с деньгами, как сейчас. Благополучно доехал до Куликовского хутора, решил погреться и напоить лошадей. Приглашенный красивой приветливой хозяйкой, он пробыл на хуторе, как казалось Ефиму, совсем недолго.

Зимний день короток, и когда Ефим доехал до Устиновского лога, стало темно: только луна скудным серебристым светом покрывала дорогу. Думая о скором приезде домой, Ефим и не заметил, как из-за кустов метнулись лошадям наперерез темные тени.

Били Ефима страшно, не жалеючи. С первого же удара по голове он упал, чувствуя во рту соленый вкус крови, верхняя губа была рассечена, зубы шатались. Ефим хотел было еще подняться, загребая голыми руками жесткий, колючий снег, как тут же свалился от сильного удара ногой в живот. Потом до хруста топтали ему грудь так, что сдавило дыхание, зверски пинали в живот и спину.

Ефим потерял сознание. Сквозь какую-то дрему он чувствовал, что его тащат за ноги, и потом он, совсем обессиленный, летел стремглав в бездонную пропасть.

Очнулся Ефим под мостом. Собрав последние силы, он сел и огляделся; в голове шумело, как от набата церковного колокола, все тело неимоверно ломило от побоев.

Вокруг все тихо. Грабителей уже не было.

Ефим ухватился за сваю моста руками и с трудом поднялся на ноги.

«Эх, черти! Как они меня! Ноги вроде целы», – выкарабкиваясь из-под моста, думал Ефим.

Сознание вернулось совсем, и он уже припомнил все, что произошло с ним час назад, а может, и того меньше. Как в страшном сне, он пытался вспомнить момент нападения и всё больше убеждался в том, что один из нападавших был похож на мужика с Куликовского хутора, того самого, который помог продать товар на базаре.

Ефим, оглядывая тщательно снег, заметил, что лошадей его повернули в обратном направлении. От мороза щипало уши, и он тер их окоченевшими пальцами. Вдруг в стороне у куста он увидал в снегу что-то темное. Ефим разгреб снег – это была его шапка, вскоре отыскались и рукавицы. В груди что-то свистело и клокотало, потом подкатило к горлу, сплюнул на снег черным. Кровь!

«От ироды! Проклятые, все печенки отбили, ох, господи! Не жилец уж я на этом свете, и лошадей угнали, и обокрали начисто. Что же мне делать-то? Не замерзать же тут. Нападут еще волки. До Куликов-то рукой подать. Но как раз в их логово угодишь, добьют. Ну куда же мне среди ночи деться! Горе мое горькое». С тяжелыми мыслями выломил Ефим у дороги молодую березку, сделал из нее легонький крепкий посошок и, еле передвигая ноги, поплелся по дороге к дому.

– Все едино погибать! Но если уж свалюсь, тогда конец мне!

Каждый шаг отдавался болью, но, собрав в кулак всю свою силу воли, Ефим, шатаясь из стороны в сторону, шел вперед.

Ноги стали ватными и налились свинцом. Дыхание захватывало на морозе, во рту собиралась кровь, которая, оставляя темно-бордовую борозду, медленно стекала на грудь. Рука еще крепко держалась за березовый посошок, а тело уже неудержимо ползло вниз.

И стало Ефиму тепло и хорошо, слышит он колокольный звон: это звонят к заутрене в престольный праздник, и он стоит в церкви