Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

своей чистенькой горенки, под впечатлением этого последнего дня она стала невольно вспоминать свою прошлую жизнь и села на кровати, закутавшись в одеяло. Ее густые, тяжелые, до пояса волосы, заплетенные для ночи в слабую косу, постепенно расплелись и рассыпались по плечам и спине, упали на колени, закрывая пышную обнаженную грудь, точно обволакивали ее темным плащом, только лицо белело во мраке да мерцали прекрасные бездонные агатовые глаза. Несмотря на свои тридцать три года и на редкую проседь в волосах, она была все еще по-девичьи стройна и прекрасна.

…В полуверсте от большого торгового села Аргаяш, что под Казанью, проходил большой тракт, по которому сновали и бедные крестьянские возы, груженные разным товаром, и щегольские тройки с форейторами в ливреях, везшие благородных седоков. Здесь проезжали и прекрасные разодетые барины, и расфранченные молодые разночинцы, и военные, и солидное богатое купечество с большим капиталом. На этом же большом проезжем тракте, оглашая окрестность заливистым звоном валдайских колокольчиков, проносились почтовые кареты. А иногда, гремя цепями, проходил этап арестантов, подгоняемый руганью и нагайками конвойных.

Особенно много народу – и конного, и пешего – направлялось на богомолье в престольный праздник явленной иконы Казанской Божьей Матери. Тогда большой Казанский тракт не пустовал ни днем ни ночью. Люди ехали, а чаще шли поклониться чудотворной иконе, надеясь получить исцеление от недугов. Тут были глухие, слепые, увечные, больные, уроды, нищие…

У самого тракта стоял старый, мрачного вида двухэтажный приземистый дом. Стекла в окнах позеленели от времени, рамы покоробились и обветшали. В первом этаже дома была парадная дверь с крыльцом в две ступеньки, выходящая в сторону тракта. Широкая двустворчатая дверь покосилась, железный кованый пробой проржавел, ступени крыльца скособочились и доживали последние дни. По всему было видно, что дому нужна твердая хозяйская рука.

Над входом красовалась вывеска «Трактир», до того ветхая и потемневшая от времени, что новый человек вряд ли что-нибудь на ней разобрал бы. Над воротами была вторая, тоже потемневшая, вывеска: «Постоялый двор Кузьмы Ивановича Китаева».

Двор был большой и широкий, как поле, окруженный со всех сторон конюшнями, завознями, амбарами и прочими надворными постройками. Тесовые крыши во многих местах погнили и поросли мхом. За домом во дворе был большой флигель, изба-малуха, погреб и баня в конце огорода, а также большой запущенный сад, поросший сонными травами, репейником и чертополохом.

Бывший хозяин дома и постоялого двора – рачительный и трудолюбивый Кузьма Иванович Китаев – давно уже умер, и теперь там жил его младший сын, Пантелей, известный на всю округу взбалмошный стареющий пьяница.

Постоялый двор и трактир Китаева были на бойком месте, всегда полны народа, и жизнь здесь шумела попойками, пьяными драками, руганью и мордобоем.

Пантелею Китаеву еще не исполнилось сорока лет, это был высокий могучий мужик с черной буйной шевелюрой, с окладистой бородой и золотой серьгой-полумесяцем в ухе. Всем своим обликом он походил на цыгана, но считал себя русским. По всему было видно, что в молодости он был очень красив и строен.

Еще с молодых лет, при жизни отца, Пантелей Кузьмич вел разгульную жизнь, у него появились друзья-собутыльники, с которыми он часто уезжал из дома, порой пропадая целыми неделями, и совсем не вникал в семейное дело.

Отец был стар и сколько ни старался образумить сына, толку не вышло.

У Кузьмы был еще старший сын, но он жил в Казани с семьей, имел дом и скорняжную мастерскую. Делами постоялого двора ему заниматься было некогда, да и не хотел, боясь навлечь на себя гнев своего взбалмошного младшего брата.

Когда Пантелею шел двадцать седьмой год, отец скоропостижно умер. Похоронив отца, молодой, неженатый хозяин пустился в пьянство и еще больший разгул. Все добрые работники от него ушли. Хозяйство быстро приходило в упадок. Постоялый двор приобрел дурную славу. Богатые люди стали объезжать его стороной.

В тридцать два года, пресытившись каждодневными запоями, он впервые подумал о своей дальнейшей жизни, понял, что его от верной гибели спасет только женитьба на хорошей, добродетельной молодой девушке.

Мужчина он был еще нестарый и не потерял полностью своего первоначального вида, и вскоре, к общему неудовольствию своих подруг и дружков, стал сватать восемнадцатилетнюю Катеньку Морозову, дочь казанского мещанина из старообрядческой семьи. Но Иван Осипович, отец Катеньки, прогнал новоявленного жениха и не велел больше показываться на глаза.

Бедный отец не знал, что его умница и краса ненаглядная Катенька давно уже встречается с этим прощелыгой и даже готова бежать из родительского дома. Его едва удар не хватил, когда Катя тайно обвенчалась и уехала со своим непутевым муженьком на китаевский постоялый двор при большой дороге.

Родители Кати, люди набожные, степенные и порядочные, приданого для дочери не пожалели, но с зятем знаться не захотели. Одна Катя слепо верила в Пантелея и считала, что таким и должен быть настоящий мужчина. Скоро, да только уж поздно, она поняла свою ошибку.

Молодая жена быстро надоела гуляке Пантелею, как прежде быстро наскучивали многочисленные любовницы; он зажил прежней разгульной жизнью с кутежами и драками. Злые языки утверждали, что, буйный во хмелю, он не раз избивал бессловесную жену. Екатерине Ивановне осталось лишь одно утешение – дочь, нареченная при крещении Соломией и которую мать ласково называла Соломкой.

На десятый год замужества Екатерина Ивановна умерла от чахотки, оставив сиротой восьмилетнюю Соломку. Соломия хорошо помнила мать, высокую, красивую шатенку с карими печальными глазами. Днем она хлопотала по дому, когда же наступали сумерки, а отца не было дома, мать то и дело тревожно прислушивалась, ходила по комнатам, поглядывала на дорогу или, накинув шубейку, выбегала во двор.

Самый первый оттиск в памяти Соломии остался на всю жизнь. С этого дня ей многое стало ясно в отношении отца к матери. Весь вечер мать, по обыкновению, ходила печальная, чем-то тревожась. Ласково прижимая к себе дочь, говорила: «Спи, моя доченька, спи, касатушка, усни скорее, моя хорошая». Ночью Соломия проснулась от какого-то шума и приглушенных рыданий. На столике горел ночник. Мамы в спальне не было. Малышке стало страшно, и она, босая, в одной спальной рубашке вышла в гостиную. Ужасное зрелище предстало перед детским взором, до глубины души поразившее ее: пьяный отец с растрепанными волосами и всклокоченной бородой, одетый в кумачовую, с закатанными рукавами рубаху, стоял в одном сапоге, а другим бил по голове мать.

– Я покажу тебе, подлюга, как надо с мужа сапоги снимать! – орал в пьяном угаре отец.

Мать, стоя перед ним на коленях, плакала, защищая руками