Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

и во мраке!» Соломия старательно повторяла странные, загадочные слова. Потом Макаровна долго умывала ее какой-то водой, чем-то напоила из глиняного кувшина и повела за стол. В гостиной был приготовлен поминальный обед, и Соломия впервые за эти дни почувствовала, что очень хочет есть.

На берегах Казанки и Волги

После похорон дед и бабушка стали собираться домой и решили взять Соломию к себе в Казань. Дед впервые заговорил с ней:

– Собирайся с нами в Казань, Соломия. Придется взять тебя хоть на время, пока отец тут управится с делами…

– Не поеду я, не хочу! – Соломия отчаянно замотала головой. Ее пугало незнакомое, какое-то жестяное слово «Казань», где не будет доброй служанки Макаровны, а будут одни только эти почти незнакомые, суровые дед и бабушка…

– Поедешь, и без всяких разговоров! – приказал Пантелей Кузьмич.

Макаровна успокаивала плачущую Соломию:

– А ты, дитятко, не бойся! Езжай к деду-то с баушкой, будешь теперь для них утешением. Ты же внучка им родная! Они, на тебя глядючи, сердцем успокаиваться будут. Тоже ведь и их, стариков, понять и пожалеть надо…

И вот Соломия впервые в Казани в доме деда. Там, где омутистая, с крутыми глинистыми берегами речушка Казанка несет свои мутные от таяния снегов воды в полноводную и величественную Волгу. На правом ее берегу, словно горсть гороха, рассыпаны избы русской слободки. Вся местность иссечена оврагами, которые заполняются водой после обильных дождей и несут всякий хлам и мусор в Казанку. Летом Казанка сильно мелеет, но совсем не пересыхает: запруженная плотиной, она превращается в грязный застойный пруд, где с утра до вечера купаются ребятишки из бедных семей. У берега лежат свиньи, а на небольших деревянных плотиках бабы полощут белье и моют половики.

Приземистый старый дом Ивана Осиповича Морозова подслеповатыми окнами глядит на Казанку. Дом был большой, но крайне неуютный. Во всех трех жилых комнатах, в прихожей и на кухне постоянно царил полумрак, так что человек, пришедший с улицы, после дневного солнечного света почти ничего не видел и прихожую проходил ощупью, спотыкаясь на бесчисленных порожках.

В темных сенях были ступеньки, ведущие вверх к порогу, но когда гость, поднявшись, открывал дверь, то с удивлением обнаруживал ряд ступенек, ведущих вниз, в прихожую. В прихожей было много заборочек и заборок[79] – и с дверями, и без дверей, и везде неизменно были пороги, в жилых комнатах пол был на целых пол-аршина выше, чем в кухне и в прихожей, и конечно, туда вели опять ступеньки и пороги. Когда чужой, не знающий расположения дома человек наконец выходил из этого лабиринта, то он обязательно вместо выхода попадал в чулан, потому что одинаковые двери с одинаковыми ступеньками находились рядом: одна дверь вела в полутемные сени, другая – в огромный темный чулан с бесчисленным количеством полок и полочек с разной хозяйственной утварью, всевозможным хламом и старой негодной мебелью, заплесневелой и покрытой паутиной.

Посветлей и попросторней в этом доме оказалась только одна комната с окнами на реку. Но и она была вся загромождена тяжелой мебелью: тут стоял огромный, до потолка, посудный шкаф, выкрашенный черной краской, под стать ему были громоздкие кресла и массивный обеденный стол на толстых точеных ножках.

В комнате было множество икон, и возле них всегда горела лампада: старики Морозовы отличались набожностью.

По утрам они просыпались очень рано и уже вскоре начинали молиться. Соломии не хотелось вставать на утреннюю молитву, но бабушка была неумолима. Она костлявыми, всегда холодными пальцами вытаскивала ее из постели и заставляла отбивать поклоны. Потом, уже отмолившись и все равно поминутно крестясь, она скрипела:

– Экое наказанье мне, прости господи, на старости лет! Неужто Катерина была такой вот ленивицей? Нет, ты в своего отца непутевого пошла! Скажу вот Ивану Осиповичу – пусть он назад к батюшке такое сокровище везет!

Если в горенку входил дедушка, бабушкины тирады с сонливой и ленивой внучки, все время бросающей у входа грязную обувь, переходили на ее душегуба-отца…

После холодной зимы с метелями и снегопадами вдруг как-то разом началась весна. Великим постом, когда в Зауралье чаще всего бывают морозные утренники, здесь уже с гор вовсю бежали ручьи. Соломия, несмотря на ворчание бабушки, день-деньской пропадала на улице. Там быстро нашлись и подружки-сверстницы, и товарищи. Как весело было пускать по бурлящим канавам кораблики из щепок! Но как-то раз, поскользнувшись на глинистом берегу, Соломия съехала в овраг и едва не утонула в ледяной воде.

Подружки помогли ей выбраться и велели скорее бежать домой, но она еще долго старалась замыть грязь на пальтишке – бабушка ругаться будет!

Ей и в самом деле здорово попало – сначала от бабушки, потом от дедушки, который пребольно выстегал ее сыромятным ремнем, и она долго ревела в постели, прежде чем заснуть.

Назавтра она не могла встать, начался жар, и Соломия надолго заболела. Дед изредка подходил к кровати, молчал или виновато вздыхал, гладя ее по голове; бабушка приносила яблоко или пряник и спрашивала: «Ну скажи, дитятко, где у тебя болит-то?»

Соломия упорно молчала или отвечала сердито: «Нигде у меня не болит!» – и закрывала глаза, притворяясь, что засыпает. Бабушка, крестясь, отходила от кровати.

Соломия не знала, что старики Морозовы частенько говорили о ней и о покойной дочери.

– Ну и чадушко, – поражалась бабушка, – вот до чего злопамятна! И слова доброго от нее не добьешься! Катерина-покойница – та не такая была…

И бабушка заливалась слезами, а потом подходила к иконам и подолгу истово крестилась и шептала молитвы.

Иван Осипович как умел утешал жену:

– Что теперь поделаешь… Говорят, кто умер молодым, того Бог возлюбил и к себе до срока призвал… А что на роду написано – того никак не обойдешь, не объедешь, нет! Не послушалась нас Катерина, вышла за этого негодника! Убежала из дома, хотя находились женихи добрые. Ан нет! Один бог знает, что с ней сделалось, то ли он приворожил ее, то ли ее ум помрачился. – Старик помолчал, горько вздохнул и продолжил дальше: – Что теперь сделаешь, не доглядели мы с тобой, мать… Ох, как не доглядели! Скрытная она была, тихая молчаливая, все, бывало, сидит у окна да глядит, голубушка, то ли на речку Казанку, то ли куда-то вдаль, подопрется локоточком – и сидит, глядит в окошечко. Хороводы с подружками водить перестала, все, сердешная, сидела у окошечка да думала… Видно, уж тогда сердечко-то предвещало, что ничего доброго не будет от этого замужества, а