Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

В душе маленькой девочки что-то оборвалось, надломилось и дало трещину, как в хрупком хрустальном кубке. Откуда-то из самых глубин поднялась жестокая злоба на отца, и она, не помня себя от ярости, вцепилась в его ногу зубами.

Отец с трудом оторвал дочь от себя, как котенка, отшвырнул в сторону и со злобой выдохнул:

– У, змеевка зловредная!

Соломия росла подвижной, впечатлительной и любознательной девочкой. Она не знала страха, иногда, выбрав удобный момент, когда не видела мать, бежала к лошадям в конюшню, залезала в конуру к собаке.

Соседка, застав ее как-то у колодца, решила напугать, чтобы она больше не заглядывала туда:

– В колодце живет водяной с зелеными глазами. Если будешь туда заглядывать, тут он тебя и сцапает.

Много раз с тех пор Соломка убегала в огород и глядела в глубокий старый замшелый колодец. Низкое творило было трухлявым, и она лежала на нем, отколупывая от сруба гнилые щепки и, бросая в воду, все глядела, не появится ли водяной с зелеными глазами…

Вечерами, затопив в горнице камин, мать становилась на колени перед образами и ставила рядом Соломию. Она заставляла дочь читать вслух молитвы, говоря при этом: «Молись, доченька, чтобы Боженька послал в наш дом мир и счастье. Детская молитва – всегда доходчивее». Но резвушке и егозе Соломии молиться не хотелось, и она начинала рассматривать узорные дорожки на половиках.

Отец, видев это, говорил в сердцах:

– Ты только и знаешь одним молитвам ее учить. Такую же ханжу воспитать хочешь, как ты сама! Святошу, как твои батюшка с матушкой! Что ни шаг, всё ох да ох! Бог да бог! А сами напиться никому не дадут.

Мать сразу как-то тускнела при упоминании отцом ее родителей, впадала в глубокую печаль, работала машинально, не проронив за весь вечер ни одного слова.

В последнее время мать стала выглядеть потолстевшей и неуклюжей.

Однажды, хитро подмигнув, сказала Соломии:

– Скоро у тебя будет братик, а может, и сестричка! Будешь любить и нянчить?

– Буду! Буду! – обрадовалась Соломия. – А то мне одной скучно и играть не с кем.

Но вскоре случилось то, что Соломия не забудет всю жизнь.

Дело было на Святках, отец приехал домой среди ночи пьяный и злой.

Соломия не помнит, как он ворвался в спальню и стащил за волосы с кровати спящую мать, с ругательствами начал пинать ее сапогами:

– Ты так, подлая, мужа ждешь?! Жрать есть что? Опять все холодное, ну я тебя проучу! Я научу тебя домом жить!

Мать, ползая по полу, ища дрожащими руками, во что бы одеться, умоляла отца:

– Пантюша, ради бога, тише, разбудишь дочь.

Соломия давно уже не спала. Она бесшумно, как кошка, прыгнула за камин, схватила железную кочергу, и когда отец нагнулся, наматывая длинные роскошные волосы матери на руку, Соломия изо всех детских силенок треснула отца кочергой поперек спины. Он, не ожидавший удара, ойкнул, выпустил из своей пятерни волосы и кинулся к дочери, но она, с горящим взором своих красивых агатовых глаз и с искаженным злобой детским личиком, забилась в угол за камин и заорала на весь дом пронзительно и страшно:

– Не подходи, гад, убью!

Отец рассвирепел:

– Это кто гад? Я?! – Отступил от дочери и стал зверски избивать мать.

– Это ты, подлюга, научила ее? Ты!

Мать что-то лепетала бессвязное, дрожа, как смертельно испуганное животное.

Понемногу гнев отца пошел на убыль.

Избитая мать со стоном доползла до кровати.

К следующему вечеру мать родила недоношенного мальчика, который жил всего полтора дня и ни на минуту не переставал пищать и стонать.

Мать лежала, похожая на покойницу, бледная, с провалившимися глазами. Соломия подошла к ней, мать горячей прозрачной рукой погладила ее по густым жестким волосам и прошептала: «Ничего доченька, не плачь, не надо, скоро мама поправится»…

Из других впечатлений детства в память врезалось и такое. Стояло жаркое, душное лето. Как-то, когда утром от жары не было никакого спасения, Соломия через настежь открытое окно на кухне услышала разговор двух работниц трактира, поварих Палаги и Ульяны. Палага говорила:

– У нас в Аргаяше две бабы, полюбовницы хозяина нашего, разодрались… Прямо на людях, при всем честном народе и разодрались!

– А чё, в Аргаяше у Пантелея-то Кузьмича сударушки, что ли, есть? – удивилась Ульяна.

– Спросила б лучше, где у него их нет! И не только в здешних краях, поди, и в Казани, а то и в Москве имеются… И что это за характер у Катерины Ивановны – в толк никак не возьму. Все-то она ему прощает… И бьет он ее, и гулеванит напропалую…

– Из-за Соломийки, может, терпит. И потом, сама знаешь, добрая она…

– Телепня[77] она, вот что я тебе скажу! Не пара она Пантелею Кузьмичу, оттого у них и жисти путной нет. По его-то характеру какую ему жену надо? Черта в юбке – не иначе! А мужики добра не понимают; только когда сила на силу идет, тогда они сдаются. Вот мой, к примеру. Тоже сперва, как я в трактир нанялась, загнусил: дескать, нанялась в трактир, там, наверно, и хозяин тебя лапает, и мужики пьяные! Дак я на него мигом страху нагнала. Молчит теперь, даже если выпимши домой приду. Свекровь однажды рот открыла, так я ее отбрила, – Палага победоносно выправилась во весть рост: – Ты чей, говорю, хлеб лопаешь?! Своего-то у нас уж с Масленицы не бывает, когда до нового-то урожаю еще эвон сколь ждать… Вот и поживи тут честно-то, да по совести, да добром-то! С голоду подохнуть можно, ежели по совести жить!

Соломия из этого разговора поварих кое-что поняла. Она воспитывалась среди взрослых, и при ней не стеснялись в выражениях, считая ее несмышленым ребенком. Соломка давно уже знала, что значат слова «полюбовница», «сударушка», да и другие, более забористые.

Теперь она уяснила вдобавок: взрослые чаще всего не говорят, что думают, но о своей пользе и выгоде они думают всегда.

Однажды она увидела, как Палага, наложив на кухне полную сумку мяса и яиц, спрятала ее за баней, в густой крапиве. Соломия перепрятала сумку, а вечером следила из-за угла за тем, как Палага долго искала за баней спрятанное. Обшарив крапиву, а заодно и ближние кусты, повариха матерно выругалась и пошла домой с пустыми руками.

Как-то отец уехал по делам, сказав, что через неделю вернется. Но шла уже третья неделя, а его все не было. Все это время матери пришлось просидеть за трактирной стойкой. В трактире стоял шум