Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

Братья Куликовы всю дорогу до Прядеиной то грозились, то просили поверить им и отпустить домой. Они уже поняли, что прядеинцы везут их в свою деревню не шутки шутить и не на праздник, что попали они в крепкие руки и пощады ждать уже не приходится. Надеялись они только на то, что Ефим их не узнает.

В душе братья жалели, что так поспешно угнали вчера из Устинова лога и не добили до смерти этого проезжего. Да и кто мог знать, что он такой живучий оказался…

Назавтра в Прядеиной собрался сход. Приехали из Галишевой и даже из Харлово. Начал говорить староста, и толпа обратилась в слух.

– Православные! Что станем делать с конокрадами? Ефим Палицын грабителей сразу опознал. Палицына вы все знаете, да вот он здесь стоит – мужик он трезвый и честный, ошибиться али напраслину возвести не может. А этих воров-грабителей мы уж и отдельно допросили, и на очной ставке их лоб в лоб сводили. Шибко они отпирались сначала-то, но под конец все же сознались!

Толпа, готовая ринуться на арестованных, загудела, как растревоженный улей.

– Чё гадать-то?! Всыпать им горячих, да как следует – поделом вору мука!

– Нечего слова на них тратить – черемуховыми вицами лучше растолковать!

Староста пытался образумить толпу: нельзя было допустить самосуда, надо везти Куликовых на суд в волость, но никто его не слушал – всем не терпелось тут же, немедленно, наказать конокрадов, да так, чтобы все видели и кому другому неповадно было…

Мигом притащили в пожарницу широкую скамью и уложили на нее Пашу: «Вот тебе как старшему двадцать пять розог за разбой да за кражи, да десять розог за то, что сыновей учил тому непотребству».

Первые удары Паша терпел, крякал, потом заревел, как недорезанный бык. Сначала на спине и пояснице вспыхнули багровые полосы, постепенно вздуваясь в кровавые рубцы. К концу наказания спина у Паши была сплошной раной, он затих, обессилел и потерял сознание. Его отвязали, но он не шевелился, тогда на него вылили целый ушат колодезной воды, и Паша открыл глаза. Обвел всех затуманенным взором, но подняться со скамьи не мог.

– Ну как, еще будешь воровать? Грабить и убивать на больших дорогах?

– Не буду, помилуйте, не убивайте, все вам отдам, – еле ворочая распухшим, искусанным языком, прошипел Паша.

– А ты знаешь, нет, сукин сын, всего твоего нам не надо, а только отдай наше – у нас украденное! Да впредь не воруй! Ну как, отдохнул? Еще ведь тебе за сыновей десять розог да за Ефима пять, выдюжишь ли?

Ефим, видя, что Паша может не выдюжить и подохнуть на скамье, приковылял поближе к скамье и, превозмогая боль в избитом теле, негромко сказал: «За сыновей его как хотите учите, а за меня не надо. Я его прощаю, бог даст, может, еще поправлюсь».

– Слышишь ты, сатана безрогая, Ефим тебя прощает, другой бы на твоем месте век бога молил, а ты! У… собака, прикончить бы тебя, тут и дело с концом. Ну, давайте ишо, ребята, десять раз его опояшем за сынков, да и до них добираться будем.

Не стану описывать всех подробностей деревенского самосуда – жестокого, беспощадного, но справедливого… Потом двадцать пять розог всыпали Леве Куликову, а под конец отодрали Пашиных сыновей. Каждый получил свое. Волостной суд мог бы осудить и строже, но и неписаный закон тогда хранился во многих глухих деревнях, где суд испокон века вершили всем миром.

Когда кончился самосуд, в пожарницу ворвалась Соломия, а за ней ее племянник Алешка. С плачем бросилась она к мужу и начала чистой холстиной перевязывать ему спину. Потом при помощи Алешки перевязала деверя и племянников. Всем дала по доброму глотку крепкого первача. Помогли им одеться и поехали домой.

Соломия сидела на козлах и правила лошадью. Она была повязана черной верховой шалью, глаза покраснели и опухли от слез, лицо осунулось после бессонной ночи. На второй подводе правил лошадью Алешка, братаны его, лежа в санях на сене, ругались, когда трясло на ухабистой лесной дороге и кричали на Алеху: «Можешь ты, гад ползучий, ехать как следует? Всю душу вытряс, ирод! Погоди ты у нас, попадет тебе еще дома, как отлежимся. Выбьем тебе дурь-то!» Алеха боялся их гнева, ему всегда попадало от всех, а теперь и вовсе не простят этого, что он невольно подвел их под розги. Но что он мог сделать? И слезы то и дело застилали и туманили его глаза, скатываясь по замызганным щекам, крупным горохом падая то на грудь, то на худые проворные руки.

Постоялый двор

После того как увезли из дома братьев Куликовых, Ефросинья, жена Паши, прибежала к Соломии и с порога начала кричать:

– Из-за тебя, кума, мой мужик пострадал! Ну не могли вы этот мешок с солью уж спрятать подальше? Увезут вот в волость мужиков-то, что тогда будем делать!

– Да не ори ты! Сама-то хороша! Меньше у вас нашего, как же! Твои сынки уж столь награбили на больших-то дорогах, что нам и не снилось. А у нас они один мешок нашли с солью и больше ничего и не найдут, и мужиков отпустят, да не может того быть, чтобы они в чем-то сознались, – зло отрезала Соломия.

И Пашина жена примирилась и села на лавку:

– Ну ладно, не сердись, кума, погорячилась я, ну-ка бери карты да поворожи. Вот ведь беда-то! Не отступятся, поди, еще будут обыскивать. Ой! Кума, что делать-то будем?

Соломия всем сердцем желала выпроводить куму, чтобы не мешала ей думать и не томила душу своими пустыми охами и вздохами. Она и сама за это утро состарилась на целый десяток лет и не знала, что ей сейчас предпринять.

Много видели при обыске, и ворованного, но ничего не опознали. Да и самого главного не нашли, сколь ни топтались.

Соломия сейчас вспоминала, как словно что-то оборвалось у нее внутри, когда зашли в маленькую горенку-боковушку. Если бы сняли там два домотканых половика и смоляник[75], прибитый гвоздями к полу, то сразу бросилось бы в глаза, что половицы в горенке не на шкантах, как обычно делается пол, а просто наложены сверху и легко убираются.

А под ними был сундук с награбленным добром: дорогие тонкой работы фаянсовые сервизы, позолоченные ложки, вилки и ножи, зеркала в золоченых оправах. А золотых брошей с бриллиантами, сережек с самоцветами, золотых обручальных колец, перстней там было не