Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

Да, поистине драгоценным был этот, с виду простой, окованный железом сундук! О нем знали только два человека – Соломия и ее муж.

В другом тайнике были деньги – в стене за навесным посудным шкафом. Никто и подумать бы не смог, что под кухонным скарбом – надежно укрытый в стене тайник. Наворованное и награбленное могло дать капитал для широкой торговли, открыть которую они давно уже мечтали.

Волею судьбы они оказались в этом медвежьем углу и с нетерпением ждали, чтобы в один прекрасный момент уехать в большой город и начать новую жизнь во всем своем блеске и славе с таким богатством, которое у них было. С такими деньгами они смогли бы пролезть в купечество и занять положение в высшем обществе. Но въевшиеся в кровь воровские привычки не давали им покоя. Они уже не могли иначе, их неугомонная натура властно требовала новых грабежей и преступлений. Чем больше у них становилось денег и всякого добра, тем становились они жаднее.

Прошли многие годы, как они приехали сюда и прижились на краю леса у большой дороги. Когда появились соседи, которые наблюдали за ними во все глаза, Куликовы стали распахивать землю за шесть верст от хутора и поставили там дом с надворными постройками. Им не препятствовали: земли вокруг много – стройся где хочешь. Да и побаивались люди Куликовых.

Все эти годы всё было хорошо и безмятежно, небо оставалось безоблачным и тихим, не считая мелких гроз, неизменно проносившихся стороной. Если были случаи, когда им что-то грозило и их настигали по пятам в их воровских деяниях, то они сразу прикидывались невинными овечками, становились приветливыми, добрыми, услужливыми, гостеприимными и покамест затихали, чтобы через некоторое время наверстать упущенное и сотворить еще более гнусный поступок.

Во хмелю братья буйствовали, особенно старший, Паша, с молодых лет пил часто и бил свою Ефросинью. Жена его, невзрачная на вид и безвольная, изнуренная деспотом-мужем и большой семьей, к пятидесяти годам стала совсем старухой, припадочной и нервной. А после того, как пьяный муж выгнал ее из дома и она, почти раздетая, простояла всю ночь в пригоне, с ней приключилась та бабья хворь, которая мучит тысячи русских женщин до самой могилы. Ее как будто несло течением, и она ничему не сопротивлялась, ничего сама не могла решить, надеялась только на мужа и сыновей. Муж-изверг с годами подавил ее волю, сделав ее почти идиоткой. И она безропотно несла свой крест и не хотела ничего менять в своей беспросветной жизни.

Соломия, в отличие от Ефросиньи, была сильная духом, но и она сначала струсила, когда к ним сегодня утром ввалилась целая толпа разъяренных мужиков.

Соломия до мельчайших подробностей вспомнила, как вечером к ним заехал погреться этот мужик. У нее было предчувствие, что случится беда, и сон нехороший видела той ночью. Да и мужичишка-то уж какой бы богач был. Добро бы взять! А что? Тьфу! Всего-то его выручка да соли мешок. Не по стольку привозили иногда с ночных набегов ее муж и деверь, а потом и племянники. Все сходило с рук. А тут, поди ж ты, попались на таком пустяке.

Давно уже смерклось. Соломия долго сидела, опершись локтем о подоконник, смотрела на дорогу, залитую лунным светом, на дальнее поле и искрившийся алмазной россыпью снег, отливавший синью в глубоких колеях избитой дороги.

После всего пережитого в этот день, после всех волнений и забот вся работа валилась из рук и ничего не хотелось делать. Невеселые думы, одна хуже другой, приходили на ум.

Щелкнувшая в воротах щеколда вывела Соломию из оцепенения. Это бежала домой Дашутка. Свежая, пахнущая морозом, забежала в избу.

– Мам, чего ты сидишь в потемках, давай зажжем хоть лучину?

Соломия, недовольная тем, что дочери ее все равно и нет у нее никакой заботы, что будет с ее родителями завтра, заворчала на дочь:

– И где же ты, голубушка, была так долго? Тебе, видно, все равно, что я тут одна! Бегаешь бог весть где, и нет тебе о доме никакой заботы.

Но недолгой была досада на дочь. В душе давно уже Соломия простила дочери, что та долго пробегала в улице с подружками. Единственный человек на свете, которого она любила больше жизни, – это была ее дочь Дашутка, детей у Соломии больше не бывало.

Нехотя встала Соломия с лавки, вытащила из загнетки шабалой[76] красный уголек; сухая лучина скоро вспыхнула и загорела трепетным светом, по стене задвигались огромные тени. Порывшись в шкафчике, Соломия достала сальную свечу, зажгла ее и поставила на столе в глиняный подсвечник. Говорить не хотелось, молча поужинали. Дашутка села вышивать филейный настольник, а ее мать – прясть лен, но обычные каждодневные вечерние дела мало сегодня занимали Соломию. Прясть она не любила всегда, ей не по нутру была эта скучная монотонная работа. А в этот вечер тем более было не до пряжи, то и дело нитка рвалась, веретено, закружившись, падало на пол.

Соломия сидела в глубоком раздумье, уронив свои маленькие холеные ручки на колени, и глядела в одну точку перед собой. Ее взгляд упал в передний угол на темные лики икон, которые не освещались скудным светом свечи: «Господи, что с нами будет теперь? Пронесет ли на этот раз тучу мороком? Сойдет ли все хорошо? Не лишимся ли мы своего богатства? Господи, отнеси от нас эту беду!» К своему стыду, она теперь только поняла, что почти никогда не обращалась к богу, молиться она не могла, не умела. Молитвы, которые заставляли учить ее мать и дед, давно уже забыла, они просто сами по себе выветрились из головы. Всю жизнь она никогда никого и ничего не боялась, ни леших, ни домовых, ни мертвецов, а с худыми людьми была всегда на дружеской ноге. Ее богом были деньги, кумиром – золото и украшения, любовью – нажива, богатство и полные сундуки красивой одежды.

Немного еще посидели и обе легли спать. Дашутка всегда ложилась с матерью, когда не было дома отца. Мягкая пуховая перина и теплый бок матери нежили Дашутку теплом, и она сразу же заснула. Но к Соломии сон не шел. Долго она лежала с открытыми глазами, ворочаясь с боку на бок, вздыхая и прислушиваясь к тишине ночи, и все думала. Неотвязная мысль не покидала ее, и в голове стоял один и тот же вопрос: что же ей делать?

Глядя на лунные блики, падавшие из проемов окон, на белые дорожки