Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

в комнатку, где они с Макаровной жили, пожитки служанки были разбросаны по полу, она собирала их, складывая обратно в свой убогий сундучишко, и слезы лились из ее глаз. Вот наконец старая няня собрала свои ветхие старомодные юбки и кофты, уложила и долго еще тихо, беззвучно плакала в углу. Горькие рыдания сотрясали все ее тщедушное тело, потом она еще долго охала и вздыхала… А Соломия радовалась своей удаче: теперь ключ в ее руках, только выждать удобный момент, когда не будет отца дома, и можно смело открывать и заходить в запретное для нее место.

Беда, как говорится, не приходит одна: сначала Макаровну обвинил хозяин в воровстве ключа, а через неделю она обварила кипятком руки, вытаскивая из печи кипящий чугун. Смазывала ожог и подсолнечным маслом, и яичным белком – ничего не помогло, обе руки вздулись водянистыми пузырями. С замотанными по локоть руками, вся в слезах, она ходила по дому и охала: «Что же я теперь делать-то буду? Ох, скорее бы пришла ко мне смерть, не мучилась бы я на белом свете».

В этот же день Пантелей Кузьмич уволил старую служанку.

– Мне нужна здоровая, молодая прислуга… У меня не богадельня, и я не миллионщик – убогих кормить! В больницу тебе надо – там скоро руку залечат! Вот поедут постояльцы до Казани, так и быть уж, заплачу и отправлю…

Скоро, невзирая на мольбы и просьбы Макаровны, ей помогли одеться, вывели под руки из дома и усадили в возок. Ямщик свистнул, лошади тронулись, и старая служанка, бывшая няня Соломии, уехала навсегда.

Украденный и спрятанный под стропилину ключ Соломии так и не пригодился: оказалось, что отец велел сделать новый замок и ключ больше в дверях никогда не оставлял, а носил в жилетном кармане. Когда Пантелей Кузьмич приезжал домой пьяный или навеселе, Соломия встречала его радостно, взбиралась на колени и сразу лезла в жилетный карман. Отец журил ее:

– Ну как тебе не стыдно, такой большой, на колени лезть?

Соломия нарочно лепетала, как малышка:

– Ой, батюшка, мне без тебя дома одной так ску-у-чно! А гостинца ты мне привез?

– Вот дурочка, ну кто же носит гостинцы в жилетном кармане? – И отец ссаживал ее с колен.

– Ну вот, дочка, тебе не будет скучно, – сказал как-то Пантелей Кузьмич, – новая мама у тебя будет…

Соломия так и обомлела. Ей совсем не нужна была никакая новая мама! Девчонка и от родной матери стала отвыкать, а тут вдруг явится какая-то чужая женщина да еще начнет командовать… Уж лучше была бы Макаровна, а мачеха ей не нужна!

– Ну, чего надулась, как мышь на крупу? – пробовал пошутить и вызвать дочь на разговор Пантелей Кузьмич.

– Не надо мне, батюшка, мачеху!

– Ишь ты… – опешил отец. – Ну ладно, поживем – увидим…

И снова Соломии была предоставлена полная свобода. На место Макаровны отец нанял новую прислугу. Молодая женщина, которую отец и все остальные стали называть Тиной, Соломии не докучала. Быстренько справлялась с делами и убегала в трактир или на кухню – до позднего вечера. Возвращалась навеселе или совсем пьяной, сразу ложилась в постель, иногда даже не раздевшись, и беспробудно спала до утра.

Да и не только Тина да Митрич, но и вся нынешняя прислуга была не прочь выпить…

А тон всему задавал Пантелей Кузьмич. Напившись в трактире, он являлся домой и еще с порога орал: «Соломия! Где ты, Соломиюшка?! Иди сюда, дочь Иродиады, смотри, что я тебе привез!» Преподносил подарок – иногда сто́ящий, а то и просто пустяк, и заставлял плясать. «Пляши, Соломия, пляши… весели душу… Эх! Мала ты еще, многого не понимаешь! Как тяжело на душе у твоего батьки. Муторно мне и тоскливо… Весь этот кабак! Тьфу…» И он стучал изо всей силы своим жилистым кулаком по столу, так что подпрыгивали с вином стаканы, рвал ворот своей рубашки и, уронив седую нечесаную голову на руки, долго неподвижно лежал так головой на столе, и рыдания сотрясали его широкую могучую спину.

Как-то напившиеся гости на минутку оставили Соломию одну. На столе стояло много раскупоренных бутылок вина, и Соломия, опасливо оглядевшись, налила себе почти полный стакан из большой черной бутыли. Вино было сладким, густым и липким. Девчонка выпила сразу полстакана. Ей стало легко и весело, и она незаметно выпила стакан до дна. Она хотела пойти посмотреть, куда подевалась шумная компания гостей, уже встала со стула, но вдруг страшно закружилась голова. Точь-в-точь как на карусели, все быстрей и быстрей… и вдруг – темнота.

Очнулась она на постели от прикосновения к лицу чего-то едко-пахучего. «Слава богу, очнулась!» – услышала она голос отца. Открыв глаза, Соломия увидела отца, склонившегося над постелью.

– Зачем ты, дочка, столько выпила? – с кривой, виноватой улыбкой спросил Пантелей Кузьмич. – Это ведь ликер, он очень крепкий, и пьют его только маленькими рюмочками…

Соломию мучила тошнота и бил озноб. Ей дали клюквенного морсу, к ногам положили мешочек с горячим песком и укрыли теплым одеялом. К вечеру Соломии полегчало; она поела клюквенного киселя, уснула, а назавтра встала здоровой и даже веселой.

С этого случая вино стало Соломии противным, и хотя она, как и прежде, вертелась около гостей, иной раз предлагавших ей рюмочку, никогда не пила. Отравление вином неожиданно пошло ей на пользу. Но оказалось, что ей грозит отрава еще страшнее – неудержимая тяга к воровству.

Началось вроде бы с пустяка: случайно она нашла у ножки стола серебряный полтинник. Соломия никому не сказала о своей находке и припрятала монету к себе в тайничок – боялась, чтобы не выкрала вечно похмельная Тина. Соломия прислугу-выпивоху сразу невзлюбила и ни в чем не доверяла ей.

В другой раз Соломия стянула кольцо с красным камушком у пьяной гостьи, спавшей на диване в гостиной. Соломия хорошо запомнила этот случай. С вечера она, как обычно, вертелась среди гостей, пела и плясала. С некоторых пор отец, опасаясь, что дочь опять может напиться, стал раньше выпроваживать ее спать. Выпроводил и в этот раз. Когда Соломия пришла к постели, пьяная Тина уже храпела на всю спальню. Соломия, не раздеваясь, прилегла, но не уснула: в гостиной орали песни, кто-то еще даже пытался плясать под гармошку.

Но вот смолкла и гармошка; послышались нетвердые, спотыкающиеся шаги, скрип и хлопанье дверей комнат. Наконец все в доме стихло и погрузилось в пьяный мертвецкий сон.

Соломия встала, надела мягкие кошомные[82] башмачки без каблуков и неслышно прокралась в опустевшую гостиную. Там