Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

Так проездили они целый день и воротились домой ни с чем, как и другие мужики. Наутро опять чуть свет поехали на поиски, и опять безрезультатно.

Через неделю погода стала основательно портиться, пошел дождь со снегом, и лошади стали возвращаться сами, но небольшими табунками, и приходили они с разных сторон. Видимо, табун был напуган и разогнан по лесам грабителями, а лишившись вожака, разбежался. Восемь лучших лошадей из Заречья не пришли домой и нигде не были найдены, хотя их еще долго искали.

Средь них две лошади были елпановские – Дружок, гнедой мерин на пятом году, и кобылица Звездочка, дочка той самой Звездочки, которую когда-то купил Василий в Харлово у Черты. Петр возлагал на нее большие надежды по улучшению рысистого поголовья в своем хозяйстве. Звездочка была молодая трехлетка, и потомства от нее еще не было.

Петр не спал ночами, сожалея об утрате породистых лошадей.

Как-то на мельнице харловский мужик сказал, что видел похожую кобылку около Ирбитской слободы, когда еще не было снега, ее вел за задком телеги какой-то мужик с черной бородой, страшный на вид. Василий с Петром спрашивали всех приезжих, но толком никто ничего не знал, только один галишевский мужик с помольщиками поделился, что около небольшой деревнешки Ерзовки не всегда спокойно, что, дескать, ограбили там одного зажиточного киргинского мужика.

Ехал он будто бы с продажей на базар. Глядь, выскочили из леса двое, накинулись, ударили чем-то твердым по голове. Очнулся в придорожной канаве. По счастью, мимо ехали добрые люди и его подобрали, а лошади с санями и товара как и не бывало сроду. Привезли в слободу, он ходил весь день по базару, у всех спрашивал, но никто ничего не мог ему сказать. Он и сам не мог объяснить, долго ли он пролежал без памяти и в какую сторону скрылись грабители; правда, один пьяный мужик в трактире говорил, что точно знает, где прячутся грабители и конокрады, но ехать туда опасно даже вооруженному, поскольку это главный их притон. Киргинский мужик доспрашивался у пьяного, чтобы тот место указал, но тот попросил водочки, и перед тем как забыться в пьяном сне, заплетающимся языком невнятно сказал, чтобы боялись Куликов, там, говорят, живут воры и конокрады.

Помольщики рассказчику не поверили, только от души посмеялись над доверчивостью киргинского мужика:

– Пропил, наверное, лошадь-то с санями, да на грабителей и сказал?

– Да вы чё, мужики! Он совсем трезвый ходил и плакал, все спрашивал: «Не видали ли сивую кобылу с санями?» И голова разбита, – пытался оправдаться рассказчик.

– Небось поспишь в канаве зимой в такую холодрыгу, сразу протрезвеешь, а башку-то, может, сам себе разбил, когда пьяный в канаву бухнулся. Ну посуди ты сам и подумай: если он ехал на базар из Кирги в Ирбитскую слободу, то как же он на Ерзовской-то горе оказался, ведь совсем не по пути и далеко в сторону.

Елпановы этого разговора не слышали, а деревенские не посчитали нужным рассказывать им про обсмеянного мужика.

Грабители и конокрады появлялись то тут, то там, они были хитры и неуловимы. Налетали внезапно, грабили и молниеносно скрывались. В волости уже давно знали об этом, но никаких мер не принимали. Что мог сделать урядник с двумя-тремя стражниками на всю округу от Белослудского до Кирги?..

Так и осталась пока загадкой для прядеинцев потеря восьми лошадей из табуна.

Жизнь прожить – не поле перейти

Сорок лет уже прожили новгородские переселенцы в Зауралье. Елпановы давно считались самыми богатыми людьми не только в Прядеиной, но и во всей округе. Если бы кому-нибудь рассказать, что когда Василий Елпанов пришел в эти края, то в хозяйстве была всего-навсего одна лошадь, а жена Пелагея только мечтала о своей корове, никто и не поверил бы. Каждый год, даже неурожайный, елпановское хозяйство в деревне давало немалые прибыли, а когда-то небольшая заимка на речке Осиновке разрослась в большой богатый хутор.

Петру Васильевичу было уже сорок пять лет. Жизнь в елпановском семействе продолжалась по заведенному им раз и навсегда порядку, подчиняясь его характеру и воле, а больше всего – немалому капиталу. И хозяйство, и торговлю – все держал в железных руках Петр Елпанов. Он давно уж не заводил никаких знакомств, кроме деловых. А деловых, и стало быть, богатых знакомых у него было немало – и среди купечества в Екатеринбурге, и среди заводчиков в Полевском, Тагиле, в Невьянске, Алапаихе и Реже.

С бедными родственниками Елпанов не церемонился: подшучивал над Коршуновым, который продал большой отцовский дом и надворные постройки, чтобы учить старшего сына Якова в Екатеринбурге в каком-то училище. Петр Васильевич принимал это за самую настоящую блажь. «Ну зачем нам, мужикам, нужна наука, – говорил он, – читать и писать я умею, считаю так, что ни один приказчик-выжига меня никогда не обсчитает. Вот у меня хороший парень растет, – глядя на сына, радовался Елпанов, – замена мне будет. Хватко за любое дело берется. Во все дела вникает. Теперь уже видно, настоящим хозяином будет, еще года два, бог даст, в дорогу его брать буду. Пусть к торговым делам привыкает».

Елена в последние годы перестала следить за собой – ходила по двору в старой поношенной одежде, как самая бедная баба в деревне, денег своих у нее не было ни копейки, подвенечное и другие платья, платки и шали она тщательно берегла на приданое для дочери, потому что на мужа надеяться было нечего. Он страшно не любил, когда на что-нибудь у него просили денег. Все деньги он пускал в торговый оборот, с каждым годом преумножая свой капитал.

Петр часами сидел в своей горенке за столом около сейфа, скрупулезно записывая в амбарную книгу денежные операции. Сальная свеча коптила и дымила, и Петр, недовольный, закрывал свой сейф. Потом клал на стол свои огромные, как пудовые гири, руки. Сжимал кулаки со страшной силой, до хруста в суставах, и сидел некоторое время так. Его тонкие губы при этом плотно сжимались, на лбу выступали глубокие продольные складки упрямого, настойчивого человека, которого не остановят никакие преграды. Большой и горбоносый, он похож был в такие минуты на беркута, готового взлететь в любую минуту, чтоб подняться в высь и оттуда выслеживать свою добычу. Так он сидел несколько минут, затем быстро вскакивал со стула, стучал ладонью по столу и с глубоким выдохом говорил вслух: «Нет,