Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

class="p1">После обильных дождей установились жаркие солнечные дни. С самого раннего утра начинало нещадно палить солнце. Деревня словно вымирала в такой зной. С утра, уезжая на сенокос, многие хозяева закрывали окна снаружи ставнями, чтобы полуденное солнце не нагревало воздух в избе. Спать в избах было невмоготу, и, несмотря на великое обилие комарья и мошкары, люди спали в завознях, под крышами на пятрах, в балаганах, сделанных из пологов, или просто на телегах. Комарье выкуривали из домов и хлевов, поджигая навоз и сосновые шишки, положенные в глиняную посудину. Эту смесь называли куривом. Много бывало случаев, когда, уезжая на сенокос, оставляли куриво в хлеву непотушенным и от него случались пожары.

Июнь-июль в Зауралье – самая комариная пора. Комаров вблизи болот и на покосах, когда еще не успели обкосить травы, собираются несметные тучи. С Ильина дня комарья убывает, но еще долго донимают пауты[62], мухи и мелкая мошкара, особенно когда дело идет к дождю.

В елпановском доме все женщины вплоть до сенокоса сидели за кроснами[63].

Петр спозаранку и дотемна пропадал на Кирге. Плотина была уже готова, и теперь ставили большую мельницу-водянку.

Петр вставал с восходом солнца, будил работников, и уже в тот час, когда бабы выгоняют на пастбище скотину, далеко был слышен стук топоров и визжанье пил.

Василий Иванович еще много работал по хозяйству, хотя ему уже доходил шестой десяток и стали сильно болеть ноги и спина. Вечерами после работы в кузнице Елпанов-старший садился на порожек сеней, брал на руки внучонка и серьезно говорил:

– Ну что, Иван Петрович? Как живешь? Опять, поди-ка, мамке спать не дал сегодня?

И вздыхал, покряхтывая от боли и гладя мальца по голове:

– Сидеть бы нам с тобой дома, да некогда, работы много! Ой, Иванко, болят, болят у меня ноги, а спина ровно разваливается. Ну, ничё не попишешь, знать-то, отходили ноженьки по дороженьке… Да-а-а, сколь ими исхожено – и не сосчитать. Вот оно когда все сказывается-то…

– Мать! – звал дед Василий Пелагею Захаровну. – Где ты там есть? Неси шайку с теплой водой! Может, в воде хоть отойдут ноги-то мои… Доживу я, мать, видно, до того дня, что, как дед Данила, летом в пимах на завалинке сидеть стану – вот беда-то будет! А ведь мне до его-то годов долго еще, боле двадцати… Словно теперь вижу, как он ногами да спиной маялся, сердешный, царство ему небесное! Тятя ведь еще молодой был, когда мы из родных краев сюда тронулись!

Пелагея Захаровна подносила шайку с водой, ставила ее у ног мужа и вступала в разговор:

– Окстись, отец! Какой он шибко-то молодой был? Я помню, что ему в тот год, когда мы поехали, пятьдесят второй пошел, только что он был намного тебя здоровее, не такой изробленный. А ты, если так будешь робить, скоро и вовсе ходить не заможешь. Чё теперь – помирать на работе на этой, чё ли?!

И она сразу переводила разговор на свое, уж сколько раз думанное-передуманное:

– Ой, отец, чересчур покорился ты Петру-то! Уж лучше бы нам с тобой одним жить, в малухе, вот как дедко Евдоким со своей бабкой! Право слово – хуже нет, когда один сын. Вот и у нас – «Один, да вырос с овин»!

Василий Иванович так вспылил, что даже ноги из поднесенной женой шайки наземь выставил:

– Эх, мать, ну и дура же ты! То Евдоким с Евдонихой, а то мы, Елпановы, – большая разница! Про них ведь никто в деревне ничё и не скажет, а про нас такая пойдет свистопляска, каждый рот отворять будет: мол, гляньте, Елпановы-то, отец с сыном, не поладили, – сраму не оберешься! Да где это видано, чтобы старики от единственного сына отделялись?!

– Ну тогда скажи ему, что ты в кузнице робить уж не можешь, – миролюбиво посоветовала жена.

– Говорил не одинова уж, а он все свое, – махнул рукой старик. – Укоряет меня, что работать я в полную силу не могу…

В Прядеиной выдался жаркий день. Парило. К вечеру стали появляться тяжелые дождливые облака. Вскоре огромная темно-лиловая туча с седыми лохматыми краями медленно выползла из-за горизонта и направилась на деревню. Прядеинцы, завидя страшную тучу, нахлестывая лошадей, гнали домой, чтобы успеть до дождя.

В самую непогодь у афанасьевой избы остановился нищий старик и попросился на ночлег. Нищего посадили за стол, хотя и так за столом у Ивана сидело десять человек: он сам, Рипсимия, Федора и семеро ребятишек. На ужин был черный охвостный хлеб, картошка в мундире, лук-батун и молоко. Старик поел мало, поблагодарил хозяев и, сказав, что очень устал, лег в сенях на лавке, подложив котомку под голову.

Ночью постояльцу вдруг стало плохо. Его сильно лихорадило, поднялся жар, он сильно замерз и перешел спать в дом. Иван с Рипсимией встали рано, чтобы засветло добраться до покоса. Старик лежал на лавке, охал и вздыхал, но встать и идти дальше он не мог.

– Занедужил я что-то, хозяева, – с мольбой произнес путник, – еще вчера, перед тем как к вам зайти, что-то ломать меня стало… Отлежусь вот маленько да и дале поползу…

Иван, мужик добрый и жалостливый, возразил:

– Да куда ты пойдешь, раз не можешь – лежи покуда. Мы-то сейчас в поле поедем, а баушка дома останется с ребятишками… Пить захочешь, дак завсегда подадут. Куда уж тебе такому хворому идти, полежишь маленько, оздоровеешь – тогда и пойдешь.

Но к вечеру старику стало хуже, и когда приехали с покоса, Федора встретила их у ворот.

– Чё же нам делать с ночёвщиком-то, ребята? Расхворался он шибко, за целый день и воды не попросил, а похоже – жар у его большой. Не ровён час, помрет еще… Вот ведь наказанье господне! Чё у его за болезнь? – озабоченно развела руками Федора. – Поди, какая перехожая? Я уж тут воды наносила да затопила баню, надо вымыть его да одежонку-то выжарить. Вшей-то по ему ползает видимо-невидимо.

Иван с женой, превозмогая отвращение и брезгливость, подняли старика в грязных лохмотьях и вынесли из избы, он так и не пришел в сознание. Баня стояла далеко от двора, и его пришлось везти на телеге. В бане Иван раздел и вымыл его, одел в чистую одежду.

– Ну, теперь он чистый, ходи за ним, не бойся! – сказал Иван матери. – Куда его денешь, человек ведь какой-никакой есть, может, после бани-то и полегчает ему, выхворается и уйдет. Жаль, не спросили, кто он и откуда. Как звать-величать, не знаем, какой