Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

Уродила нынче земля-матушка хорошо, да толку-то мало вышло, на людей мор нашел. Високосный год редко добрый бывает: то неурожай, то саранча налетит, все пожрет, то градом побьет посевы. За что на нас Бог прогневался? За грехи, видно, такое наказанье. Бога забыли, хозяйство стало большое, стали в праздники робить, в церковь редко ездили…»

Пелагея, худая и бледная, как смерть, опираясь на клюку, тоже выползла на улицу.

– Бабка, ты, что ли, там ходишь? – с трудом приподнимаясь с завалинки, спросил дед.

– Хочу на воздухе посидеть, – тяжело переводя дух, произнесла Пелагея.

– Ты хоть оделась хорошо? А то враз прохватит, хуже старого будет.

– Меня Марьюшка хорошо одела, тепло. Боюсь я, дедко, как бы Марьюшка тоже не свалилась. Секлетея захворала и седни ужо не встает.

– Ну, мы же с тобой теперь ходячие. Сами помаленьку начнем все делать, – пытался приободрить жену дед.

Елена целыми днями была на ногах: помогала работнице Марьюшке и ухаживала за больным Петром и за выздоравливавшими стариками. Поздно вечером, скинув в темных сенях с себя всю одежду вплоть до нижней рубахи, одевалась во все чистое, умывалась настоем полыни и вересовника и, прополоскав рот чесночным отваром с шалфеем, бежала в малуху проведать сына.

Ванятке шел пятый месяц. Это был крупный большеголовый мальчик с живыми карими глазами и крутым лбом; с каждым днем он становился все больше похожим на отца. Купая и перепеленывая сына, мать говорила ему нараспев: «Во-о-т, тятька у нас скоро выздоровеет, и мы с Ваняткой домой пойде-е-ем!»

Как только Петр стал оправляться от болезни, он запретил жене ухаживать за ним.

Хотя Петр без посторонней помощи выходил на улицу, но во всем теле чувствовал такую слабость, что потом часами лежал без движения, рассматривая все щели и щербины на потолке горницы, и, как бы в забытьи, думал: «Почему же я никогда раньше не смотрел на потолок? Ах да, мне некогда было разглядывать потолок. Боже мой! А как же на заимке? Нет, надо мне там самому быть!» И он, напрягая каждый свой мускул, с трудом приподнимал голову с подушки, но опять падал в изнеможении: «Позавчера уехали туда жать пшеницу Глазачевы… или вчера… а может, неделю назад… а может, вовсе не уехали, и мне наврали… а пострадки… где они? Все ли работают на поле? Ох, горе, горе, сам не доглядишь, толку не будет…» Петр забывается и видит перед собой толстомордого рыжего Никитушку. Проходимец заходит в горенку, и злорадно ухмыляясь, говорит: «Что, нечестивец, лежишь? Не это тебя еще ждет, ежели не будешь божьих людей привечать!» – и смеется диким смехом, потом подходит ближе и наваливается всей своей, откормленной на дармовых харчах, тушей на Петра. Петр хочет сбросить Никитушку с себя, но это уж не Никитушка, а кто-то страшный, черный, мохнатый щекочет бородой и жарко дышит в лицо. Петр изо всех сил силится закричать, но не может. И вот он собирает все силы и сбрасывает с себя страшного человека. Петр знает, что это сам дьявол пришел по его душу, и всячески старается прогнать его, но из-за черной отвратительной рожи дьявола выглядывает прекрасное личико Соломии, она зовет и смеется. Теперь уже Соломия подходит к нему, а дьявол прячется за ее спиной и протягивает к нему длинную лохматую лапу, лапа собачья, когти длинные-длинные. Лапа эта хватает Петра, а Соломия снова смеется. Петр делает последнее усилие и летит в пропасть, в бездну, в темноту… и просыпается на полу, возле своей резной кровати…

В тот год тиф унес множество людей – старых, молодых, младенцев… В Прядеиной почти не осталось домов, где бы поветрие не сгубило ни одного человека. Особенно много умерло бедняков, живших впроголодь.

Каким бы ни было это лето трудным, но погода благоприятствовала, и страда хоть медленно, но подвигалась: жали пшеницу; рожь, ячмень и горох были убраны, оставались овсы, лен, конопля и картошка, а это уже не считалось за страду, да и посева в этом году было намного меньше. Старики говорили, что такого урожайного года давно не было.

Многих мужиков не стало в деревне, и в пожарнице сделалось просторнее. Кто-нибудь из стариков вспоминал: «Любил вот на этом месте сидеть мой куманек, царство ему небесное. Могли бы еще пожить которые, кабы не поветря. Никите Шукшину семьдесят с небольшим было, крепкой был старик. А Иван Прядеин? А дедко Ефрем?» После таких разговоров на душе становилось тягостно и прежнего задушевного разговора не получалось. Старики вскоре расходились по домам.

Окончательно тиф прошел только осенью.

Жара стала спадать, начали перепадать тихие осенние дождички. Журавли собирались стаями, пролетали над своими насиженными гнездовьями и печально прощались с родиной. Пришло бабье лето – прекрасная пора тихой, торжественной грусти и увядания. Осень бывает похожа на стареющую женщину, которая вдруг, без всякой на то причины, заплачет тихо и безудержно, вспомнив свою бурную, жаркую молодость. Но и среди грустных, печальных дней осень иногда улыбнется доброй материнской улыбкой, выглянет ясным солнышком, погожим деньком, одарит последним лучом, который не жжет, как в дни ее молодости, а ласково греет, разольется буйным пшеничным золотом по нивам, разрумянит щечки своих детей – плодов и ягод и смирится с тем, что она уже не прекрасная девушка и не полная живительного сока молодайка, а пожилая женщина-мать, которая не зря прожила свою жизнь и видит счастье в своих детях, ни о чем не жалеет и не страшится, что скоро пожалует седовласая зима. Она спокойно приготовится к смерти с чувством исполненного долга: все свои живительные соки отдала каждому зерну, каждой былинке – своим детям, чтобы весной вновь возродиться в новой жизни, пройти свой нелегкий путь, повторив все сначала…

В эту пору, когда закончена жатва, мужики возят снопы, складывают их на гумнах поближе к овинам. Старухи, бабы и ребятишки устремляются в лес за опятами, калиной и хмелем. Девушки-невесты к Покрову торопятся приготовить приданое, ведь большей частью свадьбы в деревне бывают осенью, около Покрова. Покров – самый веселый деревенский праздник. Глубокой осенью отдыхают люди, измученные жаркой страдной работой, отдыхают и кони – их выпускают на волю, и они ходят большим табуном под охраной какого-нибудь старого жеребца, который становится вожаком. Так было в Прядеиной и в этот год.

Так прошла осень, стали помаленьку забываться беды и несчастья. Хлеба в этом году было много. Северьян Обухов ни с того ни с сего пришел к Елпановым наниматься мельником. Петр Васильевич его нанял, прикинув явную выгоду, и елпановская водяная