Фарфоровая луна - Джени Чан

Я пробыл там три дня. Моя одежда пропиталась грязью, масляной водой и прочей гадостью. Даже десять стирок не вымоют вонь из моей одежды, а эти воспоминания не стереть из памяти. Я думал о пациентах психиатрического отделения китайского госпиталя. О тех, кто вздрагивал от любого шума. О тех, кто успокаивался, только плетя ивовые корзины. О тех, кто смотрел пустыми глазами в стену. Они не страшились засухи, неурожая, голода и изнурительного труда. Но все же они оставались простыми крестьянскими мальчишками из китайских деревень. Они не представляли, что будут жить в охраняемом лагере, подвергаться наказаниям от командиров из-за пустякового недопонимания. А с неба на них будут сыпаться бомбы.

Вечером, когда приехал грузовик, чтобы отвезти нас обратно в лагерь, я оказался рядом с бригадиром, который спорил с сержантом.

– Иностранные ритуалы для мертвецов? – фыркнул бригадир и сделал глоток чая из фляги. Он взял сигарету, которую я предложил. – И как это работает? Никаких благовоний, никаких бумажных денег или бумажных домов, которые можно сжечь. Голодные призраки будут веками досаждать этим землям.

Есть ли нашим богам дело до того, что происходит за пределами Китая? Даже если дело касается нашего же народа? Может, конечно, им и есть дело, вот только, как говорят в армии, это не их юрисдикция.

Только находясь рядом с Камилль, я забываю об этом ужасе. Когда-нибудь я расскажу тебе о ней. Она моя путеводная звезда.

Т.

30 августа 1918 года

Дорогая Полин!

Прости, что пишу не часто. У меня почти не было выходных, за исключением больничных. Но не беспокойся, мне повезло быстро оправиться от этого ужасного гриппа. Как только появляется свободное время, я иду в госпиталь и помогаю пациентам писать письма.

Я получил письмо от отца о том, что он едет в Шанхай на похороны дедушки Дэна. Я постараюсь найти благовония для дедушки или хотя бы зажгу что-нибудь ароматное в память о нем. Его смерть многое изменит в Шанхае, а значит, и в Париже.

Союзники изо всех сил стараются как можно скорее завершить войну. Наш отряд часто переезжает, поэтому сейчас я не в Нуаеле. Фактически меня приставили к другому отряду на замену их переводчика, который лежит в больнице с гриппом.

Как только я обустроюсь в новом лагере, тут же напишу тебе длинное письмо. Пока конечного адреса у меня нет, писать нет смысла.

Т.

Глава 13

Нуаель, август 1918 года

Долгие летние дни были их союзниками. Камилль уходила с работы во второй половине дня и до девяти часов могла заниматься своими делами. Никто не удивится, если увидит ее после ужина на прогулке или за сбором трав, потому что долгий световой день должен использоваться с максимальной пользой. Никто не обратит внимания на вывешенный плед, потому что все домохозяйки делали то же самое. Но в действительности это был сигнал, с помощью которого Камилль сообщала Тео, когда можно встретиться.

Они больше не ходили в рощу. Там любой мог на них наткнуться, когда рубил двора или собирал грибы и ягоды. Теперь они встречались в садовом домике. Тео выходил на поле рядом с коттеджем и пробирался через лавровую изгородь в глубь сада.

Когда Камилль думала о Тео, ей хотелось беззаботно кружиться в танце, будто она вновь вернулась в детство и еще не скована правилами этикета и знанием чопорных па. Хотелось кружиться и кружиться, подняв лицо к небу. Она позволила это себе вчера, когда снимала высушенное белье с веревок. Камилль смотрела на небо, на кораллово-розовые полосы заката и, поднявшись на цыпочки, весело бросилась в пляс. Голова закружилась, и она прислонилась со смехом к яблоне. Камилль впервые в жизни поняла, что же такое истинное счастье.

Но что чувствовал к ней Тео? Ощущение восторга улетучилось.

Камилль не могла похвастаться миловидным лицом, как у Джехен из булочной, или фиалковыми глазами, или пышными каштановыми кудрями. Когда она распускала пучок, ее тонкие, слегка волнистые волосы спадали вдоль спины. У Камилль не было соблазнительных форм, как у Марианны, дочери мэра. Фигура этой девушки могла бы украшать греческие храмы. Камилль положила руки на грудь, размер которой был не больше, чем у школьницы. Она коснулась яремной впадины, ощупала ключицы. Камилль была слишком костлявой, слишком худой.

Но Тео, казалось, это нравилось. Он был страстным, но их интимные отношения пока не выходили за рамки поцелуев и ласк. Даже робкий Эдуар Дюмон ухаживал за ней гораздо решительнее.

Что же Тео на самом деле чувствовал к ней? Имело ли это значение?

Счастье — это не быть любимым, а любить. Такими были последние слова бабушки. Но была ли она права? Эдуар Дюмон говорил, что любит Камилль, но его любовь не делала ее счастливой. Жан-Поль тоже говорил о любви, и она верила, что он по-своему любил ее. Но и это не принесло счастья Камилль. Она знала, что чувствует к Тео, и это было настоящим счастьем. Только это и имело значение.

– Привет!

И вдруг Тео оказался рядом. Он обнял Камилль за талию и коснулся губами шеи. Она повернулась к нему лицом, тут же ответив на поцелуй. Молодые люди счастливо засмеялись. Если бы только можно было стоять так вечно. Голова Камилль на плече Тео, его теплые руки на ее спине.

– Ты рано, – пробормотала Камилль. – Разве ты не должен был остаться в лесу Креси-ла-Шапель с отрядом?

– Обычно я с ними до полудня, – объяснил Тео. – К этому времени все проблемы уже улажены. Но ребята занимаются этой работой уже несколько месяцев. Поэтому нужно лишь в начале дня сказать им, сколько заготовить фашин.

За окном солнце стремительно опускалось за горизонт, золотыми отблесками лаская ряды тополей. Фермеры и рабочие покончили с делами и отправились домой ужинать. В садовом домике свет из единственного окна ложился на пол длинной полосой.

– Я встала пораньше и испекла хлеб, – сказала Камилль, усаживая Тео на потрепанный коврик. – Так что сегодня у нас на ужин свежий хлеб с прошлогодним сливовым джемом и настоящим маслом.

Камилль открыла корзинку и протянула ему булку, завернутую в льняную салфетку. Он с удовольствием понюхал и откусил.

– Хлеб такой вкусный, что и джем не нужен, но я намажу немного, – сказал Тео. – Каждый раз, когда Дениз пекла хлеб, мы находили сотню предлогов наведаться к ней.

Когда они закончили трапезу, он собрал ложкой остаток варенья из банки и дал Камилль облизать ложку. Затем они вместе легли на узкую кушетку. Тео был непривычно подавлен.

– У тебя что-то случилось? – спросила Камилль.

– Чжао умер.

– Он ведь был твоим другом? Тот, чей сын наконец ответил на письма?

Сын Чжао объяснил, что человек, который помогал писать и читать письма в их деревне, скончался. Поэтому их пришлось ждать, пока странствующий писарь проедет мимо, чтобы прочитать и ответить на послание Чжао.

– У Чжао случился сердечный приступ, – сказал Тео. – Он солгал о своем возрасте. На самом деле ему было пятьдесят пять, а не сорок.

– Судя по тому, как ты его описывал, я думала, что если кто-то и сможет пережить войну и остаться невредимым, так это Чжао. Он же столько всего вытерпел в Китае.

– Только приехав сюда, я каждую ночь засыпал с мыслью, что следующий день может стать последним. – Тео прижал Камилль ближе. – Железнодорожная авария, бомба, инфекция. Раньше меня это совсем не пугало. Но теперь я стал более осторожным. Это все из-за тебя, Камилль. Я хочу провести с тобой как можно больше времени.

– А я стала еще безрассуднее после встречи с тобой, – ответила она. – Тео, любой день может стать последним для каждого. Давай ценить то, что у нас есть сейчас. Не стоит беспокоиться о завтрашнем дне.

Он ничего не ответил, лишь напряженно смотрел на Камилль своими темными глазами. Они раздевали друг друга неловко и торопливо, пока не оказались под тонким покрывалом. Вскоре в словах уже не было нужды. Лишь жар его тела, прижимающегося к ней, мягкое дыхание. Только то, чего