А дом наш и всех живущих в нем сохрани… - Адрей А. Сорокин

иконка-то. Старые мастера по-разному иконы писали. Кто сразу на доски левкас наносил. А кто-то сначала паволоку наклеивал для прочности. Вот здесь паволока нужна, потому что доска для иконки составная – несколько досочек здесь сбито, присмотрись.

Для Мити Репина поначалу это был настоящий тарабарский язык – левкас, паволока, киот. Он старался слова запоминать и на руки мастера глядел не отрываясь, чувствовал тогда, что ли, не рисовать ему всю жизнь на стенах домов культуры дымящие заводы и фабрики, в другом ремесле его предназначение.

Профессор Волкогонов в мастерской преображался. Не в туго затянутом галстуке и сером костюме, а в холщовой рубахе и широких шароварах ходил он среди своих этюдов и икон. Борода всклокоченная, рукава закатаны, лысина блестит, глаза горят.

– А теперь давай сварим осетряночку!

Когда Волкогонов варил рыбий клей-осетрянку, он превращался в средневекового алхимика. Клей варился тут же на электрической плитке из «жмоток», специальных пластин, которые профессор, как фокусник, доставал из своего старинного стола. Во время клееварения они о многом говорили, жизнь у профессора тоже была не сахар. В молодости побросало его по стране, было о чем рассказать старику. Рассказывал о своей жизни профессор и дело делал. Осетрянку аккуратно закладывали под вздувшиеся места иконы, а затем хорошо проглаживали утюгом через несколько слоев бумаги.

– Гладь, Митя, гладь. Иконочка тоже ласку любит, – приговаривал алхимик Волкогонов. Часами они восстанавливали старые картины из запасников училища и иконы, которые непонятно откуда приносили Волкогонову странные люди. Приклеивали грунт-левкас, восстанавливали паволоку, потом часами по сантиметру Митя расчищал икону, убирая старый наносный слой олифы. Руки сжег себе ацетоном, весь пропах нашатырем, голова трещала, слезы текли из раскрасневшихся от усталости глаз, но не сдавался.

– Ремеслу учиться нелегко, – повторял профессор. – А ты учись, сынок, потом вспомнишь меня.

Своих детей у Волкогонова не было, и постепенно к Репину он привязался как к родному. Вот сейчас Дмитрий Кириллович сидел перед темной доской Богородицы и с добром вспоминал старого профессора.

– Артур, пожалуй, добавь к списку еще пару бутылочек хорошего коньяка! – сказал он депутатскому помощнику, который копался в мусорной корзине, пытаясь восстановить разорванный список.

– У вас уже язык заплетается, товарищ, – робко возражал Артурик.

– Об этом, дружище, не волнуйся, а делай, что говорят. – Репин уже начинал входить во вкус вседозволенности.

Дмитрий Кириллович выпил немало, но ему казалось, что хмель его вовсе не берет. Видимо, переволновался от ответственной работы. В последнее время он за иконы не брался. Складировал у себя в шкафу то, что удавалось у Алишера купить. Некоторые иконы антиквар отдавал ему в долг. Сам-то в деньгах не нуждался, а художник в должниках был ему очень удобен.

Особняк Алишера находился далеко от Москвы. Дмитрий Кириллович знал, что домов у него было несколько. Но самый ценный – этот, в нем Алишер хранил и основную коллекцию, и жену свою держал здесь же, время от времени вывозя ее в свет. Репина поселили в домике для гостей. Сам хозяин два дня как уехал. Перед отъездом был особенно нервным, все время разговаривал с кем-то по мобильному телефону. Дмитрий Кириллович работать не торопился, все больше пил. Время от времени к нему наведывались гости: Артурик, помощник Алишера, и жена хозяина Анжела. Артурика Репин быстро научился загружать заданиями: привези то, закажи это. Алишер приказал исполнять все прихоти старика, Артурик ворчал, но смирялся, а потом и вовсе перестал беспокоить мастера. А с Анжелой Дмитрий Кириллович вел галантные богословские беседы, отложив свои тряпки, кисти и блюдца с рыбьим клеем.

– Дмитрий Кириллович, я вот заметила, что вы креститесь, в Бога верите, да?

– Приходится, Анжела Ивановна, куда деваться!

– И вот прям, когда умрете, в рай попасть собираетесь, да?

– А это как повезет. В рай только богоугодных забирают, боюсь, шансов у меня немного. Но надеюсь, а что ж такого?

– А вот, к примеру, муж мой, он из мусульманской семьи, он что, в рай не попадет, да?

У Репина чуть с языка не сорвалось: «Так крестите его, и дело с концом!» Вот это дурацкое «да?» после каждого вопроса очень раздражало Дмитрия Кирилловича, но Анжела была чуть постарше его Дашки, откуда ей про жизнь знать. Гламурная красотка, яркая в меру, пышнотелая, в каких-то нелепых кружевах вечно ходит, ногти у нее вон по полметра торчат. Интересно, где ее Алишер откопал? А ведь скучно ей было в этой бандитской золотой клетке, вот и приходила пообщаться со стариком. Дмитрий Кириллович в очередной раз наливал себе в бокал коньяку и глубокомысленно вещал:

– Я, Анжела Ивановна, верю в жизнь вечную, ибо Бог у нас один и мы у него одни, других-то нет. Он там сам разберется, кого куда направить, лишь переступим мы порог его чертога.

– Ха, интересно, порог-чертог. Вы еще и поэт?

– Разумеется, Анжела Ивановна! В искусстве вообще делить людей нельзя. Вот, к примеру, Ломоносов, он кто был? Он и стихи писал, и картины – попробуй скажи кому: художник Ломоносов – засмеют! Каждый из нас творец всего, как и положено – по образу Творца всего сущего. Твердь земную и свод небесный нам сотворить не под силу, но в меру своих сил творим, на что способны.

Дмитрий Кириллович сделал большой глоток коньяка и медленно выдохнул, чтобы не спугнуть гламурную барышню, которая от таких речей пьяненького старика задумалась надолго. От изрядного количества алкоголя Репин задремал прямо за рабочим столом, а проснулся от переполоха. Алишеровские охранники бегали по коридорам, стучали дверцами шкафов. Две дородные тетушки, которые были здесь домработницами, что-то рассовывали по сумкам в прихожей. На улице было темно, показалось странным, что фонари на участке не работают. «Сколько же сейчас времени?» – подумал Репин и посмотрел на часы. Два часа. У ворот разогревались два черных джипа. Охранники грузили в машины большие сумки.

– Что случилось? – Спросонья Дмитрий Кириллович не мог понять, что происходит. – Анжела Ивановна, вы уезжаете? – спросил он, увидев заспанную хозяйку дома, кутавшуюся в длинную рыжую шубу.

– Уезжаем все, – буркнул широкоплечий охранник, подвинув Репина на садовой дорожке тяжелым баулом.

Оказалось, среди ночи позвонил свой осведомитель из органов. Утром в усадьбу Мамедова должны приехать с обыском. Самого его задержали по какому-то старому делу, следователь готовит постановление на обыск. Вся армия охранников и помощников срочно покидает дом, остаются только горничные и кухня. С них взятки гладки, помурыжат и отпустят.

– Что будет дальше, непонятно, уважаемый, – услышал Дмитрий Кириллович из-за плеча голос Артурика. – Быстро собирай вещи и беги, – всегда подчеркнуто вежливый, он внезапно перешел на «ты». – Ничего не видел, ничего не знаешь. Здесь тебя не