Пока не высохнет земля - Фернандо Х. Муньес

– Я буду с вами откровенен, дон Доситеу, – сказал он. – Ваш внук Амиль сам примчался ко мне, и ваша внучка Баси – девушка, несомненно, очаровательная – последовала его примеру. Я их не звал и приходить не просил.

– И поэтому ваши люди избили моего внука? Поэтому вы заплатили Амилю целое состояние, чтобы заткнуть ему рот, и заодно подослали его шпионить за нами? – спросил Доситеу, не желая даже упоминать Баси.

Дон Исидро бесстрастно отхлебнул вина.

– Послушайте, я не знаю, о чем вы, – сказал он с безмятежным спокойствием ночного погоста. – Мне известно лишь, что мой сын скоро обвенчается с сеньоритой Басилисой, приданое которой обеспечил я, а не ее дед.

– Вы прекрасно понимаете, что этот брак не будет иметь силы, она выходит замуж без моего благословения и одобрения отца.

– Но мое благословение у нее есть, и поэтому я позволил себе вручить ей значительный процент акций шахты как часть приданого, которого у нее не было. Это щедрый свадебный подарок, и ваша внучка приняла его с благодарностью.

Доситеу едва не сорвался. В попытке сдержаться он поднялся на ноги и, насколько мог, невозмутимо прошелся по комнате. Пыхнув сигарой, он снова повернулся к окну. Праздничная атмосфера вокруг не вязалась с затхлым смолистым духом, наполнявшим кабинет. Доситеу вытянул за цепочку карманные часы и открыл крышку: десять часов вечера. Уходящий день навсегда останется в его памяти: свадьба Матильды, омраченная попытками этого негодяя прикрыться ее сестрой, чтобы избежать разоблачения. Сообщив обо всем властям, Доситеу посадит за решетку собственную внучку: теперь та была совладелицей шахты. «Чертова девчонка», – подумал он, сжав зубы до скрипа.

– Если вы того пожелаете, – сказал дон Исидро, торжествуя, как хищник над телом жертвы, – я передам вам во владение в два раза больше акций, чем подарил вашей внучке, и мы закроем этот вопрос. В конце концов мы уже почти семья.

Доситеу прикусил язык. Он вновь выпустил дым от сигары и вернулся к креслу. На этот раз он остался стоять, чтобы смотреть на собеседника сверху вниз. Он ненавидел этого человека, не знавшего раскаянья, ведомого одной лишь жадностью. Дон Исидро принадлежал к той породе предпринимателей, что ни перед чем не остановятся, чтобы заполучить желаемое. Возможно, именно это и вызывало у Доситеу такую неприязнь: беспринципность, самодовольная манера, попытка строить из себя равного, такого же, как он. «Он глубоко заблуждается», – подумал Доситеу, неотрывно глядя на дельца. Могло показаться, что раз оба они облечены властью, оба сколотили свое немалое состояние сами, то они должны быть сделаны из одного теста. Но здесь этот выскочка ошибался. Доситеу был Кастронавеа и имел то, что дон Исидро полагал пережитком прошлого: честь. Это то, что заставляет тебя держать слово без оглядки на последствия, это дар самому себе, то, чего ты можешь лишиться сам, но чего никто и никогда не сможет у тебя отнять.

Доситеу оперся на спинку кресла и пыхнул сигарой.

– Слушайте меня очень внимательно, – сказал Доситеу, и во взгляде его была непреклонность восходящего солнца. – Я клянусь вам своей дворянской честью: завтра к этому часу власти уже будут знать о ваших преступлениях. – Дон Исидро посерел, будто лицо его было высечено из гранита. – Клянусь вам: если моя внучка попадет в тюрьму из-за принятых ею решений, это меня уже касаться не будет. Клянусь вам: я сделаю все возможное, чтобы вы сполна заплатили за то, что сотворили с этой землей, с моим скотом, с моими родными и близкими и с загубленными вашими амбициями семьями. – Доситеу выглядел внушительно и мрачно, словно в эту минуту его устами говорил ад. – Я сделаю это потому, что подобных вам способны остановить лишь подобные мне. А теперь, с вашего позволения, я должен вернуться к гостям.

Доситеу развернулся и вышел из комнаты, оставляя позади запах табака, вина и злого рока. Дон Исидро остался один с обескровленным, напряженным от гнева лицом и вытаращенными глазами. Сверкающие чистотой полки, высокие окна, выходящие в сад, кресла и стулья, камин – отделанный дубовыми панелями кабинет вдруг шепнул ему на ухо, что поле битвы он выбрал не лучшим образом. Украшенный гипсовой лепниной потолок, каскад занавесок, перехваченных завязками в осиной талии, портреты предков, одетых по французской моде прошлых столетий, глядевшие изо всех углов золото и бирюза гобеленов, рам, отделки – все это вдруг показалось ему угрожающим и неуютным.

Он ошибся, решив, что галисиец похож на него. Совсем не похож. Что бы ни натворил Себастьян, для Исидро он никогда не станет чужим. Галисиец же готов не моргнув глазом бросить в тюрьму собственную внучку за одну только наивность и непослушание. «Он не считает семьей никого, кто идет против его воли», – Исидро фыркнул и осушил бокал. Он сделался спокоен, поняв, что настало время для решительных действий. Ему это было не в новинку, но радости не вызывало. Исидро привык сталкиваться лбами с другими в волевом противостоянии; хотя он не испытывал ни малейшего желания заходить дальше, проигрыш был недопустим. Дело даже не в том, что он никогда не проигрывал. Ему много раз наносили поражение даже не столь умные соперники. Но с каждым победоносным противником Исидро, дождавшись удачного момента и обретя новое оружие, брал реванш, и тот расплачивался деньгами или кровью. «Только так и побеждают в войнах: битва за битвой, – подумал Исидро. – Пережитое поражение лишь делает тебя сильнее».

Он поднялся на ноги, покинул комнату и под звук мелодии Шопена, которую в одном из ближних залов играла Матильда, окинул гостей горящим взглядом в поисках дона Орасио. Не найдя своего солдата, он справился о нем у Корделии и направился в сад, где, следуя ее указаниям, двинулся по дорожке, петляющей сквозь буйную зелень каштанов, смоковниц и слив, пока не вышел к небольшой полянке. Там стоял фонтан, представлявший собой идеальную реплику «Аполлона и Дафны» Бернини. Исидро показалось, что вокруг никого нет, но тут его человек, дон Орасио, раскурил трубку. Спичка на мгновение осветила его прямой и острый профиль, делая его похожим на призрака. Исидро хотел было заговорить, но вдруг почувствовал, что помимо них на круглой площадке есть кто-то еще. С другой стороны, прямо напротив гусара, виднелся зловещий силуэт той управляющей – Пятой. У ее ног сидел огромный черный пес, следовавший за ней по пятам, подобно стражу. Женщина в наполовину расстегнутой рубашке, мужских штанах, с тревожащим взглядом, способным вывести из равновесия кого угодно, поигрывала ножом длиной с половину ее руки. Они с доном