Пока не высохнет земля - Фернандо Х. Муньес

Андре шире раскрыл глаза и оперся об изголовье. Он замкнулся, завернулся в кокон столь характерного для него безмолвного спокойствия и лишь покачал головой.

– Как ты узнал? – в конце концов спросил он.

– Я видел, как вышел ты, а потом она… Я слышал вас. Это получилось случайно.

– Понятно. Я не стану искать себе оправданий и не стану просить тебя не говорить ни о чем деду, – произнес Андре. – Как поступить, решать тебе.

– Я так и думал, что ты это скажешь. Ты всегда был храбрее меня.

– Ты ведь знаешь, что не всегда… Я…

– Андре, мы никогда не говорили о случившемся, потому что в этом нет необходимости. Я не держу на тебя зла, мы ведь были детьми. Послушай моего совета, я говорю из личного опыта: забудь об этой истории. Жить прошлым – пытка.

– Мы были детьми, и я сказал тебе, что сожалею о произошедшем, что нуждаюсь в твоем прощении… Ты в ту пору был для меня героем из легенд.

– Я этого не помню, Андре, и это уже не важно. Что я ответил?

– Что никогда меня не простишь.

Амиль повесил голову и слабо улыбнулся.

– Я никогда не заострял внимания на этой истории, один только дед вспоминал о ней, когда ему было удобно. Тебя не за что прощать, – сказал он, тяжело сглотнув. – Ты уже не тот ребенок, из-за которого перепуганное стадо понеслось к обрыву.

– Я бросил тебя висеть над той проклятой пропастью, – взволнованно возразил Андре, будто незримая удавка сдавливала ему горло. – Ты ведь знаешь, что… я не… Я понимаю, что…

– Андре, хватит. Висеть над пропастью меня бросил не трус, а всего лишь перепуганный мальчишка, у которого кружилась голова. Я взял вину на себя, потому что в действительности ответственность лежала на мне, я старше и не должен был допустить, чтобы стадо побежало. Мы оба понимаем, что сейчас ты бы никогда так не поступил, – сказал Амиль, будто исповедовался, и это с каждым словом давалось ему все труднее. – Я всегда тебе завидовал, братец, завидовал твоему спокойствию перед лицом трудностей, тому, как легко ты завоевываешь всеобщее расположение. В глубине души я… восхищаюсь тобой.

Снова повисло молчание, но более мирное, чем то, к которому они привыкли. У Амиля на глазах выступили слезы, и он отчаянно старался, чтобы они не побежали по щекам, а Андре надеялся, что тот справится с собой, потому что иначе разрыдаются они оба.

– Знаю, отец тебе сообщил, что я во всем признался и рассказал про серебро. Ирия и Пятая тоже наверняка уже знают.

Андре отрицательно покачал головой.

– Еще нет. Отец не хотел рассказывать им до конца празднества, чтобы не испортить свадьбу, а ночью они обе уехали в сторону Кастро-Кальделаса, чтобы не тратить время зря. И тебе не обязательно оправдываться…

– Обязательно, братец. Я пришел сказать тебе, что я предал семью в попытке разбогатеть, но жизнь тебе я портить не стану. Я никогда никому не расскажу, что у тебя с Ирией. Я знаю, что не был тебе хорошим братом, и надеюсь, что ты простишь меня. Пусть о вас с Ирией никогда не узнают, и ты сможешь…

Вдруг он замолк. Оба услышали характерный щелчок, будто кто-то повернул ключ в замке. Они удивленно переглянулись. Сперва они испугались, что кто-то подслушивал под дверью, но вдруг Амиль почуял едкий запах дыма. Он опустил босые ноги на пол и тут же заметил, что он горячий.

– В доме огонь, – сообщил ошарашенный Амиль.

У Андре от удивления вытянулось лицо, и в этот миг Амиль увидел, как из-под дверной щели сочится густой черный дым и змеей струится к потолку.

– Господи! – воскликнул Амиль и бегом бросился к двери. Он схватился за ручку, но тут же выпустил ее. – Она раскаленная, Андре!

* * *

Доситеу по-прежнему сидел в кресле в гостиной, когда до его ушей донесся какой-то звук, шепоток в ночи, слишком оживленный для такого часа. Он встрепенулся и спросил, кто здесь шастает посреди ночи, как вдруг его настиг сильный удар в голову, и он рухнул на пол как подкошенный. Его едва не стошнило. Нападавший прохаживался рядом спокойно и безмятежно, довольный хорошо сделанной работой, потом наклонился к нему и прошептал на ухо слова, донесшиеся до Доситеу далеким эхом: «Сегодня ты заплатишь за то, что сделал, старый козел». Ему не удавалось различить говорящего; тот казался бесформенным силуэтом в ливрее – наверняка кто-то из прислуги. Доситеу попытался встать, но тяжелая невидимая рука погрузила его в забытье.

Он начал приходить в сознание. Сперва ему показалось, что глаза застилает туман, но вскоре стало ясно, что комнату заполнил черный дым, забившийся ему в нос. Доситеу закашлялся и проверил, хватит ли сил подняться на ноги. Его опять окутала чудовищная слабость, и комната пошла кругом. Он снова упал; тело показалось ему ловушкой, лишавшей его надежды выбраться отсюда самостоятельно: он был ранен и слишком стар. Тогда он подумал про родных и взмолился Богу, чтобы они успели проснуться. Дым привел его в чувство, но это ничем ему не поможет. Обессиленный, неспособный подняться, он закричал или только подумал, что кричит; плутая между мраком настоящего и сном, он увидел себя в молодости, могучего и отважного, сражавшегося с французами среди людей Эмпесинадо – если бы только он сейчас был так же силен! «Худшее в старости не сама старость, но понимание, что душа не состарится вместе с тобой», – подумал он, тщетно таща себя по полу. Подняв глаза, он увидел, что полыхает весь зал. Жар становился невыносимым. Он помолился за свою драгоценную Ирию, за Амаро и Кристину; помолился за внуков и внучек и за их дом, что сейчас сгорит дотла. Даже в бреду он понимал, что пожар начался не сам, что за этим стоит дон Исидро. «Сволочной ублюдок, будь он проклят», – подумал Доситеу, жалея, что ему не представится возможности лично вырвать тому сердце из груди. Подстегиваемый яростью, он еще раз попытался встать. Он почувствовал, что колени еще худо-бедно держат его и что старость еще не до конца вступила в свои права, но едва он выпрямился, как его поглотила тьма. Он канул в нее, распростертый на полу, со всеми чаяньями и надеждами, глядя, как все, что ему дорого, обращается в пепел.

* * *

Амаро проснулся от кашля, ничего вокруг не видя. В легкие набилась сажа; цепляясь за жизнь, он стал тормошить лежавшую рядом Кристину. Та не шелохнулась.