Распознавания - Уильям Гэддис

Отто поднял глаза, увидел, как она смотрит в пол, и откашлялся. — Это его, эта книга о фламандских художниках?

— Нет, моя, сказала она, поднимая рассеянный взгляд. — Он почему-то против репродукций.

— Да, согласился Отто, открыв на Дирке Баутсе. — но это исключительно хорошие, верно. Эта суровость страдания, эта строгая самодостаточность страдания, на вид почти мирного, почти безразличного. Но по-своему это то же самое, эта строгая линия, эта строгая деликатность и нежность. Эстер уставилась на него, но он не поднимал глаз. Листал и продолжал говорить с небрежной и затрудненной уверенностью. — Сразу видно, как хорошо эти люди знали свои материалы, пользовались цветом так же, как скульптор пользуется мрамором, не просто раскрашивали, будто карикатуры, но уважали его, цвет был слугой рисунка, тактильных ценностей…. вот, вот этот ван Эйк, белый чепец на жене Арнольфини, какие четкие линии, смотри, как плавно они ложатся, идеальная картина льняным маслом, верно. Нетрудно понять, почему Цицерон говорит… что случилось? Он бросил взгляд и увидел прикованные к нему глаза.

— Ничего, продолжай, сказала она, зачарованная.

— Ничего, я просто хотел сказать… тот пассаж в «Парадоксах» Цицерона, где Цицерон не признает заслуг Праксителя, кроме как в удалении избыточного мрамора, пока не находилась истинная форма, всегда существовавшая внутри. Да, это эм-м… мастера, которым не приходилось придумывать, которые знали, как… э-э… выглядят формы, и эм-м…

Ученик не бывает выше своего учителя; но, и усовершенствовавшись, будет всякий, как учитель его{100}.

— Кто это сказал? спросила она после паузы, все еще не сводя с него глаз.

— Да, святой Лука. Он был святым покровителем художников.

— Был?

— Ну в смысле наверное все еще есть. Отто закрыл книгу и встал, поискав, куда ее положить.

— Это все? наконец спросила она.

— Что — все?

— О фламандских художниках?

— Ну Эстер, они мне нравятся, и… в смысле, дисциплина, внимание к детали, отдельные сознания в этих картинах, как бы… Пожалуй, это и сила, и изъян этих картин, тщательность, с которой они воссоздают атмосферу, и то, в смысле, художник вроде Мемлинга, который не щедр на намеки и догадки, но слой за слоем накладывает совершенство. Но, что ж, это как писатель, который не может удержаться и не уделять мгновению столько же внимания, сколько и часу.

— Отто… Она встала и подошла к нему.

— Но Бог уделяет мгновению столько же внимания, сколько и часу, отрывисто выдавил Отто, словно защищая себя — или кого-то очень близко. Она стояла перед ним и что-то жалобно искала в его лице.

— Эстер…

— У тебя не найдется сигареты? спросила она, отступив. Он засуетился и дал одну, закурил ей, потом достал пачку и вынул одну для себя.

— Эстер, слушай, что-то не так? спросил он, когда она села на диван и стала листать книгу, не глядя на слова.

— Ничего, просто становится… Не знаю, сказала она и вздрогнула, глядя на страницы, проводя большим пальцем по строчкам, словно искала ответ там. Он стоял над ней, пуская дым, словно сигарета — само по себе занятие, пока она не сказала: — Вот замечательный пассаж, это что-то из Кэтрин Мэнсфилд, ее рецензии. Она подняла книгу, и он взял ее так, словно сам может найти в ней какую-то разгадку. — Какая жалость, такие замечательные слова запрятаны в старой рецензии.

— Да, сказал он алчно и перечитал. Достал карандаш. Она заметила книгу в его кармане и спросила, что это.

— Спиноза, ответил Отто, вынимая ее. — Спасибо, что напомнила, он одолжил мне ее уже давно и как раз спросил, не могу ли я ее занести.

Эстер полистала страницы. — Ты дочитал?

— Что ж, в смысле на самом деле не совсем. Мы однажды разговаривали о quidditas, и он…

— О чем?

— Quiddiras, что такое вещь, вещь в себе, и он сказал, Кант говорит, мы не можем знать…

— Вы только об этом говорите? Quiddiras, философы…

— Но Эстер…

— Он не рассказывает о себе?

— Что ж, в смысле, в каком-то отношении он всегда рассказывает о себе, но он, ну знаешь, например, когда он сказал: Но разве не все мы пытаемся разглядеть что-нибудь в темноте? В смысле… ну знаешь.

— Знаю, сказала она, вперившись взглядом в свои руки. — Но должен же он сказать что-нибудь обо мне?

Отто стоял, глядя сверху на ее волосы, на ее плечи и голый изгиб шеи. Он рассмеялся — хлипкий, нервный и заговорщицкий звук; а когда заговорил, его голос натянулся от небрежности еще сильнее. — На самом деле сегодня он сказал, что иногда чувствует себя гомункулом, которого сделал э-э, забыл, которого сделал греческий бог огня, а потом эм-м другой бог раскритиковал, потому что в нем нет окошка, чтобы они видели его тайные мысли. Она не шелохнулась, и, когда она продолжала молчать, Отто повторил свой нервный смешок. — В смысле, он не имел в виду ничего такого, знаешь… Что?

— Знаю, повторила она шепотом.

— Он не хотел сказать…

— Знаешь, на что это похоже?

— Что на что…

— Знаешь, на что это похоже? Жить с таким человеком, жить с ним, знаешь, на что это похоже? Знаешь, на что это похоже, быть женщиной и жить с ним?

— Но Эстер…

— Входить в комнату — и видеть, как он таращится, не моргая, просто таращится, не безумно, а просто сидит и смотрит? Вчера вечером он сидел там, вот так, и музыка по радио, я все еще слышу голос диктора, такое он принес облегчение, играла сюита № 1 до мажор Баха, и потом он только сказал: такая точность. Такая точность.

— Но это же правда, это… Отто сел рядом на диван.

— Да но это не по-человечески… Он положил свою руку на ее. — Так жить нельзя, сказала она тем же глухим голосом, ее рука — мертвая под его ладонью. — Это не… чего удивительного, что у него звон в ушах? Этот сои о его странном, этот его проклятый, проклятый сон? Что после часа молчания он может сказать: Если я чего не выношу, так это сырости… И все, он над этим трудился целый час. Странно? что он может выпить пинту бренди и остаться как был. Ничего не происходит. С ним ничего не происходит, только моргает еще меньше. Да, это… я мастер разом двух работ, без зерен сеял огород…

— Эстер, не стоит настолько…

— Как из зерна пошел побег, / С виду будто выпал снег.

— Слушай, это закончится, сказал он, взяв обе ее ладони. — Он не