Боги войны 2 - Александр Васильевич Чернобровкин

селитрой было хуже. В продаже она отсутствовала. Всю забирали власти во всех странах. Это стратегическое сырье, необходимое для производства пороха. По всей Западной Европе воняют селитряницы — кучи высотой метра два-три из навоза, человеческого говна, отходов скотобоен и трупов животных, перемешанных с известью и золой и переложенных слоями сена, чтобы лучше вентилировались, которые поливали мочой или, на худой конец, горячей водой. В итоге сверху образовывался тонкий слой селитросодержащей субстанции. Выход с одной кучи в среднем был на два-три выстрела из кулеврины. Этого хватало крестьянину, владевшему ею, чтобы заплатить оброк и прочие налоги, а весь урожай оставить себе.

Я нашел селитру случайно в самом неожиданном месте — в винном складе. Махнув рукой на поиски ее, зашел, чтобы купить красного вина из Бордо, часть обменять на селедку у датчан, а остальное отвезти в Новгород. Желательно набивать трюма разными товарами, понемногу каждого, чтобы не обрушить цены при продаже. Принадлежал винный склад гасконцу, плюгавому и волосатому. На киношного земляка д’Артаньяна совсем не похож, хотя у того предки тоже торговали вином, пока не купили титул. Видны были только темно-карие блестящие глаза и длинный нос, сумевший протиснуться между густой черной курчавой растительностью. Гасконец обрадовался, что нашел свободные уши, которые понимают его диалект французского языка, и вывалил на меня все слова. накопившиеся, судя по количеству, за несколько лет. При этом он не ведал состояния покоя: или жестикулировал, восторженно рассказывая что-нибудь, или, слушая, дергался, словно ему в задницу вгоняли иголки, нетерпеливо дожидаясь, когда собеседник замолчит или хотя бы запнется, и снова говорил, захлебываясь чувствами и словами.

Внимая вполуха его похвалы вину и прочую ерунду, я смотрел по сторонам, пока мой глаз не зацепился за белый налет на крышке открытой пустой бочки. Похоже на соль, но это точно не она. Я вспомнил, что запорожские казаки консервировали с помощью селитры мясо и рыбу. Если соль придает мясу серый цвет, то селитра делает ярко-красным. Находка для торговцев подтухшим товаром. Я подошел к бочке, от которой шел слабый запах несвежей рыбы, и старым проверенным геологическим способом — взяв щепотку и лизнув — проверил свою догадку. Да, это была натриевая селитра.

— Странная соль! — включив дурака, пожаловался я.

— Это не обычная соль, а кислая! — радостно оповестил гасконский купец. — Ею посыпают сверху китовый жир в бочках, чтобы не испортился по пути. Я торгую еще и им. Здесь из китового жира делают свечи.

— Представляю, какая от них вонища! — сказал я, хотя прекрасно знал.

— Зато стоят раза в три дешевле восковых, — с важным видом сообщил мой собеседник.

Для любого западноевропейца слово «дешевле» имеет сакральный смысл.

— Мне казалось, что из Бордо выгоднее возить вино, чем китовый жир, — удивился я.

— Его доставили из Сан-Себастьяна. Это в Арагоне. Туда перебралось много гасконцев, в том числе мои родственники. Я помогаю им, — поведал он.

Французская помощь — это когда благодетель имеет с нее больше, чем нуждающийся. В любом случае я был благодарен виноторговцу за сообщение важной информации. Помнил, что где-то на Пиренейском полуострове были залежи натриевой селитры, но не знал точного места. Вполне возможно, что их было несколько. Видимо, одно из них находится неподалеку от Сан-Себастьяна. Я знал, что в будущем город будет чисто испанским. Куда денутся гасконцы — вернутся на родину, будут вырезаны или «обиспанятся» — не знаю, но уверен, что многие пожалеют, что перебрались туда. Хотя, кто знает⁈ Может быть, из гасконцев получатся хорошие инквизиторы и конкистадоры.

37

Не зря я рвался в пролив Ла-Манш. Мне пришлось пройти по нему по пути в Сан-Себастьян. В будущем это будет что-то типа морского хайвэя. В обе стороны чуть ли не сплошным потоком будут идти суда. В проливе организуют зоны разделения и оборудуют пункты регулирования движения, на которые французские рыбаки будут постоянно забивать, подбешивая зарегулированных наглосаксов. Ветер был попутный, северо-восточный, и довольно свежий. Шхуна летела со скоростью узлов восемь-девять. Каждый день шел дождь, если не утром, то вечером, так что проблем с чистой питьевой водой не было. Ближе к берегу виднелись рыбачьи лодки. На нас не реагировали. Зато от острова Уайт наперерез нам рванула большая галера. Пеленг на нее смешался в корму шхуны. Не этим горе-пиратам гоняться за нами. На их счастье. Я не стал беспокоить артиллеристов, которые готовы были сразиться и захватить трофеи. На этот рейс у нас задача не потратить порох, а поспособствовать его изготовлению.

Бискайский залив, который французы называют Гасконским, был в своем репертуаре, встретив нас высокими длинными волнами и западным ветром. Наверное, недавно был шторм. Мы пошли курсом галфвинд со скоростью узлов пять, плавно переходящим в бакштаг с увеличением скорости. Члены экипажа первое время с опаской смотрели на волны, но, поняв, что шхуне они нипочем, успокоились, а на второй день и пообвыклись. Мы шли вдали от берега, чтобы никого не провоцировать. Океанская вода была удивительно чистой и бирюзового цвета. Солнечные лучи наполняли ее светом, прихорашивая. Изредка встречались киты. В молодости, впервые увидев их, я долго пялился в бинокль, потому что морское животное улепетывало от шумного теплохода, а потом они стали такой обыденностью, что перестал замечать. Сейчас тоже бы не обратил внимания, если бы не крики членов экипажа. Правда, не всех. Кое-кто побывал на Баренцевом море, которое новгородцы называют Студенец, поохотился там на морского зверя, в том числе и на китов.

По моим прикидкам мы уже подходили к порту Сан-Себастьян, когда увидели шесть суденышек. Кому что, а моему экипажу везде пираты мерещатся. Впрочем, если бы мы были ближе к берегу, я бы подумал так же. В открытом море торчать им нет смысла. Сейчас все суда, как гребные, так и парусные, стараются держаться ближе к берегу.

Оказалось, что это китобои гонят добычу к нему, громко колотя по тамбуринам (цилиндрическим барабанам), трубя в горны, шлепая по воде чем-то типа весел, но с длинными и широкими лопастями. Охотятся здесь на гладких китов, у которых толстый слой жира, удерживающий тушу на плаву, даже после смерти животного. Разделывают и вытапливают жир на суше, поэтому, чтобы меньше буксировать, подгоняют поближе к берегу. Надо успеть за светлое время суток. Когда берег был близко или поджимало время, несколько лодок подплывали к киту и по команде всаживали в него гарпуны, которые толще и тяжелее копий, а наконечник обязательно зазубрен, чтобы не выскочил из раны.