Великий разлом - Кристина Энрикез

ради всего святого! Но Рената с детства была тихоней. Она привыкла плыть по течению, что часто бывает полезно, однако в данном случае плыть по течению означало оказаться на другом берегу реки.

Валентина глубоко вздохнула и вгляделась в лица людей перед ней. Что они могли бы сделать? Что мог бы сделать хоть кто-то из них, если смотреть фактам в лицо? Но ведь должен быть какой-то выход, разве нет? Она уже собиралась спросить, не хочет ли высказаться кто-нибудь, кроме Альфредо, но тут на четвертой скамье от дверей Хусто де Андраде, которому было под семьдесят лет, взялся за спинку скамьи перед собой и встал. Для этого ему потребовалось несколько секунд, и за это время все успели к нему обернуться.

– Это вопрос уважения, – сказал Хусто.

У Хусто была лесоферма с апельсиновыми деревьями и липами, каимито и тыковниками. Каждый год на Рождество он приглашал на ферму гатунскую детвору, позволяя набирать столько апельсинов, сколько они смогут унести без мешков и ведер. Валентина в детстве любила эту традицию.

Хусто заговорил в медленном, размеренном темпе:

– Гатун – важное место. Он веками был важным местом. – Раздались одобрительные возгласы, Сальвадор коротко хлопнул в ладоши. – Грустно, что североамериканцы этого, похоже, не понимают. По их мнению, мы ничего не знаем и ничего собой не представляем, ничего достойного внимания – так они считают. Я слышал, они говорили, что работа, которую они планируют, принесет нам такие вещи, как прогресс, цивилизация и современность, – уверен, вы тоже это слышали, – как будто орудия труда, которые мы уже изобрели, здания, которые уже построили, земля, которую уже возделываем, общество, которое уже создали, – это не прогресс, не цивилизация и не современность, а так, ерунда какая-то. Как будто мы всего-навсего примитивные люди с горсткой примитивных хижин, которые можно так легко взять и передвинуть. Мы – все мы в этой церкви – знаем, что это неправда, и даже если они этого не знают, то я прошу, по крайней мере, чтобы они уважали нас, уважали так же, как мы с давних пор уважаем их.

На мгновение воцарилась тишина. В воздухе разлился трепет изумления. Хусто кивнул, давая понять, что сказал все, что хотел, и опустился на скамью.

– Спасибо вам, – проговорила наконец Валентина, сдерживая слезы.

– Хусто – в президенты! – выкрикнул Рауль, и несколько человек рассмеялись.

– Я извиняюсь, – вставил Альфредо, когда все снова повернулись к Валентине, – но они не станут уважать нас только потому, что мы их попросим.

– Ну а если не попросим, так тем более не станут, – сказала Ирина.

– Прошу прощения, – перебила Ксиомара, – но даже если бы они нас уважали, почему они решили, что у них есть право выгонять нас из наших домов?

Альфредо сказал:

– Потому что наше правительство дало им такое право.

– Это правда?

Максимо Перес, адвокат, подтвердил:

– Да. По условиям исходного договора.

– Но почему наше правительство пошло на это?

– Потому что Соединенные Штаты заплатили им десять миллионов долларов! – объяснил Альфредо.

– Но нам никто не заплатил, – заметила Ксиомара.

– Что ж, пусть заплатят, – сказал Сальвадор. – Либо хорошенько заплатят, либо мы с места не сдвинемся.

– Вот это уже дело, – подхватил Данте.

– Прошу еще раз прощения, – сказала Ксиомара, – но я все равно не понимаю. Наше правительство дало им право на что именно? Построить канал?

Максимо добавил:

– И использовать любую территорию, необходимую для строительства канала, да.

– И это Гатун?

– Да.

– Но разве у нас нет своих прав?

Жозефина, которая сидела рядом с Ксиомарой и все это время занималась шитьем, сказала:

– Пожалуй, нам и это надо попросить.

– Кого попросить? – спросил Сальвадор.

– Наше правительство. Или Национальное собрание. Или кто там главный.

– Мы можем написать им письмо! – Валентина подняла бумагу и карандаш, которые все это время не выпускала из рук.

– Письмо? – Альфредо нахмурился.

– Мы ведь все получили письма, нет? Вот мы и ответим им своим письмом.

– Письмом сопротивления, – сказал Сальвадор.

– Да, мы сможем задать все наши вопросы и высказать опасения.

– А дальше что? – спросил Альфредо.

Валентина ненадолго задумалась.

– А дальше мой муж отнесет письмо в государственную канцелярию, по дороге на работу. – Она повернулась к Хоакину, который ошарашенно смотрел на нее, как школьник, уличенный на уроке в невнимательности. – Отнесешь?

Хоакин хоть и не очень понимал, на что соглашается, но сказал, благослови его Господь:

– Конечно, любимая.

| | | | | |

Из Гатуна поезд добирался до Панама-Сити почти два часа, и эти два часа быстро стали лучшими в жизни Хоакина. Хотя это была неправда. Лучшими были два часа, проведенные дома после рабочего дня, но два часа, проведенные в поезде, были почти столь же хороши. Два спокойных часа, в течение которых ему ничего не нужно было делать, кроме как сидеть и отдыхать.

Чего ему действительно хотелось, так это поспать в поезде, но, несмотря на ранний час, он обнаружил, что с тех пор, как приехал в Гатун, никогда по-настоящему не уставал. Рената постелила им на полу свободной спальни тюфяк из соломы и травы, показавшийся Хоакину неровным и неудобным, но, проспав на нем первую ночь, он проснулся таким отдохнувшим, каким не просыпался многие годы, возможно, из-за постели, возможно, из-за того, насколько тише было в Гатуне по сравнению с Панамой, или, возможно, из-за того, что воздух у самой земли был намного прохладнее, чем на втором этаже многоквартирного дома, даже несмотря на легкий ветерок. Он заметил, что в Гатуне спал как убитый. Благотворное воздействие окружающей среды, должно быть, распространялось и на Валентину, потому что даже она не будила его со своими снами.

Сыграло роль и то, что питался он лучше, чем за последние несколько лет. Как только соседи прослышали, что они с Валентиной задерживаются в Гатуне, они потянулись к ним в дом с засахаренными хлебцами, мисками с арроз-кон-полло и блюдами с нежным тамале. Вдобавок ко всему Рената, как оказалось, превосходно готовила. В последние годы, когда Орасио съехал от них, Валентина уже не уделяла кулинарии прежнего внимания. Сначала Хоакин думал, что у него что-то случилось с языком, из-за чего блюда, когда-то бывшие вкусными, стали казаться такими неаппетитными, но, когда он ел банан или ананас или пил густой кокосовый сок, вкус у них оставался таким же, как всегда. Возможно, Валентина пропускала какие-то пункты в рецептах или пренебрегала солью, но суть в том, что теперь она готовила с меньшим усердием, чем раньше, и от этого страдали еда и желудок Хоакина. Другое дело – Гатун. В Гатуне его желудок был полон, словно море.

По большому счету единственным досадным обстоятельством