Великий разлом - Кристина Энрикез

в Гатуне было то, что Валентина не позволяла ему никаких шалостей просто потому, что они спали в бывшей спальне ее родителей. Хоакин не вполне понимал, что ей мешало, но стоило ему потянуться к ней, как Валентина шикала и говорила: «Не здесь». Даже после стольких лет супружества его влечение к жене никуда не делось, и ему хотелось от нее взаимности. Но самое большее, что позволяла ему Валентина, – это поцелуй, однако поцелуи не только не удовлетворяли его, но и еще больше распаляли. Поэтому он ждал, пока жена заснет, и тихонько занимался онанизмом. Возможно, это также способствовало его сну.

Сойдя с поезда в Панама-Сити, Хоакин направился в сторону Президентского дворца. Жителям Гатуна на вчерашнем собрании потребовалось больше часа, чтобы написать письмо панамским правительственным чиновникам. Разгорелись бурные споры о том, что включить в список. Хоакин в основном старался не вмешиваться. В конце концов они составили письмо, в котором было несколько принципиальных вопросов. Почему правительство так поступает с ними? Неужели больше негде возвести плотину? Подумал кто-нибудь, правительство Панамы или Соединенных Штатов, о том, на какие лишения они обрекают жителей Гатуна, которых принуждают пожертвовать всем, что они нажили и построили? Разве они не заслуживают большего уважения? И что с ними будет, если они переселятся? Могут ли они рассчитывать на справедливую компенсацию за все, что им придется бросить? Могут ли они рассчитывать на будущую поддержку, если подчинятся? Может ли кто-то гарантировать, что после этого их оставят в покое?

Хоакину все эти вопросы казались вполне логичными, и теперь он должен был позаботиться, чтобы они попали к кому следует.

Хоакин никогда раньше не был в Президентском дворце, и ему нравились незнакомые здания и площади по дороге туда. При виде цветущей на балконах бугенвиллеи он улыбался, и, даже когда женщина перегнулась через перила и вытряхнула полотенце, обсыпав его пылью, он и на это улыбнулся. Он знал общее направление – на юг от пассажирского вокзала, затем на восток к заливу, – и, поскольку улицы располагались в целом в виде решетки, ему было легко сориентироваться. Да только, пройдя десять минут, Хоакин почувствовал, что каким-то образом на каком-то перекрестке свернул куда-то не туда. Он подошел к ближайшему указателю, на котором было написано по-испански: «Западная 13-я улица». Это еще больше озадачило его. Название улицы «Западная 13-я» было ему незнакомо. Он стоял на углу и поворачивался во все стороны. Но затем увидел вдалеке скотный двор, и ему все стало ясно. Это была Скотобойная улица. Во всяком случае, когда-то, пока ее, очевидно, не переименовали. Хоакин снова взглянул на дорожный знак. По правде говоря, название «Скотобойная улица» всегда его коробило, чего никак нельзя было сказать о «Западной 13-й», так что при прочих равных это следовало считать удачным переименованием. Но чтобы Западная 13-я! Хоакин покачал головой.

Когда-то, в период La Separación, он возлагал надежды на будущее Панамы. Тогда казалось, что стоит панамцам высвободиться из щупалец Боготы, как они смогут сами распоряжаться своей судьбой. Им будет позволено пожинать плоды своего благоприятного географического положения. И да, он понимал, что все не так просто, точнее, что все совсем не просто, но верил, что со временем все наладится. Однако теперь, с письмом в кармане и новым уличным знаком перед глазами, Хоакин почувствовал, что его надежда улетучивается. Он поморщился, вспомнив, как стоял на ящике посреди рыбного рынка и читал проповедь толпе. Он снова покосился на вывеску. Западная 13-я улица. Никакой панамец не назвал бы эту улицу подобным образом. Это было так… банально. Словно с чистого листа. Вне всякой связи с историей, с тем, что так долго представляла собой эта улица, которая, да, да, была бедной и воняла до самого неба, но такой уж она была. Что правда, то правда. И на углу этой улицы у Хоакина вырвался мучительный стон – нечто среднее между стоном и ревом. Затем он сделал глубокий вдох и повернул за угол.

В конце концов Хоакин добрался до Президентского дворца, красивого особняка с видом на залив. Особняк патрулировали силы безопасности, не позволившие Хоакину войти, поэтому лучшее, что он смог сделать, – это отдать письмо охраннику, который сказал, что передаст его кому следует, хотя Хоакину верилось в это с трудом.

| | | | | |

Вернувшись вечером в гатунский дом, Хоакин увидел Валентину на четвереньках на земляном полу, склонившуюся над раскрытой газетой.

– Что ты делаешь? – спросил Хоакин.

Она не пошевелилась. Вскинутая пятая точка вызвала у него дрожь вожделения.

– Читаю газету, – сказала Валентина.

– Но почему на полу, любимая?

– Потому что стол занят.

Стол и вправду был занят блюдами, столовыми приборами и мисками, которые, как предположил Хоакин, оставила Рената, хотя самой ее нигде видно не было.

– А где твоя сестра? – спросил Хоакин.

– У нее дело в городе.

– О, – ухмыльнулся Хоакин. До сих пор день складывался не лучшим образом, но теперь, раз они остались наедине…

Но не успел он развить свою мысль, как Валентина сказала:

– Ты доставил письмо?

– Доставить – доставил, – сказал он медленно.

– Как это понимать?

– Я отнес письмо в Президентский дворец, но меня туда не пустили.

Тут наконец Валентина села на корточки и подняла на него взгляд.

– Окей. И?

– И я отдал письмо охраннику, который обещал передать его.

– Обещал?

– Сказал.

– А кому?

– Президенту, надо думать.

Валентина вздохнула. Хоакин знал, что она надеялась услышать от него что-нибудь более обнадеживающее. Он и сам надеялся на то же.

– Наверно, нам надо придумать что-нибудь еще, – сказала Валентина.

Хоакин посмотрел на свою несчастную жену, сидящую на полу среди разбросанных газет. Он подозревал, что она пыталась выяснить какие-нибудь новые подробности о плотине. Это было досадно, потому что, будь она в другом настроении, он бы с радостью повалялся с ней на полу. Он не возражал против определенных занятий на полу. И тут Хоакина осенила идея. Он вовсе не считал себя провидцем. Во всяком случае, Валентина была дальновидней его. Но сам вид ее, сидящей перед ним, подсказал ему одну мысль.

– Нам надо сесть и сидеть, – сказал он.

– Что?

– Перед домом.

Валентина вытянула губы, давая понять, что не улавливает смысла.

– Чтобы защитить его. Или хотя бы показать, что мы хотим защитить его. – В голосе Хоакина появилась убежденность. Он верил, что нащупал что-то стоящее. – Представь, если все в городке так сделают. Представь, что каждый житель сядет перед своим домом, один за другим, вдоль всей реки. Это будет как стена. Как баррикада! Как демонстрация солидарности, которую нельзя проигнорировать!

Валентина чуть склонила голову. Хоакин