Великий разлом - Кристина Энрикез

– Другие люди – недоумки, – фыркнула Жозефина.

Ксиомара снова кивнула, но нервно взглянула на Валентину.

– А много таких? Нам можешь сказать.

– Я не знаю. Это я и пытаюсь выяснить.

– Ну и что такого? – спросила Жозефина. – Кто подпишет, те уедут, а кто не подпишет – останутся, нет?

Ксиомара снова взглянула на Валентину.

– Не такой разве порядок? Не помню, что там говорилось в уведомлении.

Валентина прикусила щеки изнутри. Вопросов было хоть отбавляй, и она подумала, что ходить вот так от двери к двери – не лучший способ докопаться до сути.

– Возможно, нам надо провести городское собрание, – предложила она.

Ксиомара с Жозефиной сказали, что придут.

После этого в каждом следующем доме Валентина не только спрашивала насчет уведомления о выселении, как она стала его называть, но и говорила о собрании. Большинство людей, у которых она побывала, еще, слава богу, не подписали бумагу, хотя некоторые признавались, что подписали – одни потому, что чувствовали, что у них нет выбора, а другие потому, что, откровенно говоря, считали переезд не таким уж плохим делом. Последний довод ошеломил Валентину. И оба довода разбивали ей сердце.

Ближе к вечеру Валентина вернулась к Ирине и Сальвадору, чтобы пригласить их вместе с остальными в церковь. Ирина сказала:

– Замечательно. Церковь для нас идеальное место, чтобы придумать, как задать им жару.

| | | | | |

Интерьер католической церкви в Гатуне был вполне традиционным: пятнадцать рядов деревянных скамей по обе стороны центрального прохода и скромный алтарь перед таким же скромным деревянным крестом с изображением распятого Иисуса в терновом венце. В каждой стене было по два стрельчатых окна.

В этом помещении, помимо нее самой, Ренаты и Хоакина, собралось менее дюжины человек, что несколько разочаровало Валентину. Она надеялась, что их будет вдвое больше.

Стоя у входа в церковь, Валентина ждала, не подтянется ли кто еще. Однако собравшиеся жители начинали беспокоиться – Данте Бустамьентос уже выходил покурить, – и, когда отец Суарес, сидевший на первой скамье рядом с Ренатой и Хоакином, который и предоставил церковь в распоряжение Валентины, мягко намекнул жестом, что, возможно, пора начинать, Валентина откашлялась.

– Друзья, – сказала она. Стоять на алтаре казалось ей святотатством, поэтому она встала перед ним, на одном уровне с остальными. – Друзья, bienvenidos[32].

Она подождала, пока все успокоятся. Она никогда еще не обращалась к толпе, впрочем, нервничала она вовсе не так сильно, как опасалась.

– Я очень рада быть здесь со всеми вами, но причина нашего собрания внушает мне огромную тревогу. – Эти слова пришли ей на ум еще утром, и ей не терпелось сказать их. – Вы все получили бумагу, в которой говорится, что к апрелю весь город Гатун должен будет переехать на восточный берег реки, чтобы здесь, на этом самом месте, построили плотину для канала.

Несколько человек закивали.

– Что ж, лично я считаю, что это неправильно.

– Как и я! – выкрикнул Сальвадор Бустос.

– И я, – сказал кто-то еще, кого не разглядела Валентина.

– Bueno. Стало быть, мы собрались, чтобы обсудить, какие у нас варианты.

Альфредо Риос, местный цирюльник, сидевший на третьей скамье, сказал:

– Варианты? Какие тут могут быть варианты? Всем ясно, что плотину построят. Работу не свернут только потому, что мы упремся.

Ирина добавила:

– Как будто нельзя построить плотину где-то еще? Почему именно здесь?

– Это хороший вопрос, – кивнула Валентина. – Есть у кого-нибудь при себе карандаш?

В кармане у нее лежало уведомление Ренаты о выселении, которое она сложила вчетверо и взяла с собой на случай, если оно пригодится ей на собрании. Теперь она достала его и расправила на бедре, а когда отец Суарес протянул ей карандаш, записала вопрос.

Хильда Саес сказала:

– У нас есть вариант – молиться.

Альфредо сказал:

– Молитва нам сейчас не поможет.

Хильда спокойно ответила:

– Молитва помогает всем и всегда.

Альфредо закатил глаза, и отец Суарес тут же встал и обратился к людям.

– Нам надо продолжать молиться, – сказал он с улыбкой, – ибо в молитве мы соединяем наши истинные «я» с Богом, но это, конечно, не значит, что мы больше ничего не должны делать.

– Например? – спросил Альфредо, когда отец Суарес уселся на место.

– Я согласен с Альфредо, – сказал Данте. – Нет у нас никаких вариантов. Чтобы была плотина, город должен исчезнуть. Все очень просто.

– Если ты так считаешь, зачем пришел? – крикнул ему Рауль Сааведра.

– Потому что меня пригласили, Рауль, – ответил Данте.

– Я не приглашал, – пробормотал Рауль.

Отец Суарес снова встал и обратился к ним:

– Сеньоры, прошу вас.

Данте с Раулем давно не ладили (причиной тому был общий забор), но Валентине не хотелось препираться с ними, и она была признательна отцу Суаресу, когда он посмотрел на нее и сказал:

– Продолжай.

– Благодарю. – Она снова оглядела немногочисленное собрание. – Согласно уведомлению, у нас есть шесть месяцев до начала выселения. Это значит, у нас есть шесть месяцев на борьбу. Даже если сегодня мы не знаем, что делать, даже если кто-то считает, что у нас нет вариантов, за шесть месяцев можно что-то придумать, нет?

Все сидели молча. Валентина надеялась на какое-то единогласие и посмотрела на Сальвадора, который первым сказал, что тоже не хочет уезжать, но тот промолчал. Она заметила, что Жозефина молча шьет принесенную с собой скатерть. Данте непроизвольно покачивал коленом.

– Мы не можем просто сдаться! – продолжила Валентина.

Альфредо усмехнулся:

– Уж лучше я сдамся, чем дам себя раздавить.

– Кого это тут давят? – спросила Эсмеральда.

– Тебя и раздавят, если останешься.

Эсмеральда ахнула, и отец Суарес встал в третий раз и сказал:

– Давайте не будем забывать говорить с Божьей любовью в сердцах.

Валентина почувствовала, что собрание выходит из-под контроля. Воздух был отравлен фатализмом Альфредо, и, кроме вопроса Ирины и призыва Хильды к молитве, никто еще не высказал никаких идей по поводу возможных действий. И сама она не знала, что предложить. Она взглянула на Хоакина, но он просто сидел со своей блаженной улыбкой, которая обычно умиляла ее, но в тот момент вызвала раздражение. Как он мог улыбаться в такое время? Он вообще слушал? У нее возникло желание выкрикнуть свою реплику о том, что она требует к себе безраздельного внимания, но перед всеми этими людьми она не решилась. Вместо этого она посмотрела на Ренату, надеясь, что та как-то выскажется, но Рената уставилась на Валентину с таким видом, словно сидела в театре, а не на собрании, в котором могла бы принять участие. Валентина любила сестру, но бывали моменты – вот как сейчас, – когда ей хотелось, чтобы Рената проявила хоть немного характера, немного норова,