За Камнем - Галина Ивановна Пономарёва

– Что за Сорни-Эква?

– Тише! Не кричи так громко! Она этого не любит! По-вашему, это Золотая Баба! Её крик страшен и смертелен для тех, кто услышит его. Она – хозяйка Каменного пояса! Противиться ей нельзя! Я ничего не знаю! Но мне она говорит что-то, а я только могу передать услышанное.

– Что же тебе говорит эта Золотая Баба?

– Все помрут! Только двое выживут! Вот их в дом и занесём! Если остальных пустить в дом, то Сорни-Эква за всеми придёт!

– Сжалься! У меня там жена Елизавета Фёдоровна, дочки!

– Жена твоя через час-другой уйдёт во тьму, а дочки не оставят её и к утру уйдут! Нет, нельзя их в дом!

– Да не врёшь ли ты всё, старик? Уж если видишь или слышишь что-то, то скажи, куда мы идём и что там нас ждёт! – разгорячился Матвей.

Старик пристально посмотрел в глаза Матвею Афанасьевичу. От этого взгляда сердце у него будто упало куда-то.

– За хорошей жизнью идёте за Камень! Долог путь будет, но найдёте новую землю, где поставите дома. Далеко та сторона. Много воевать, однако, придётся! Больше ничего не слышу.

Матвея оторопь взяла от сказанного. Он понял, что дед – колдун, с нечистью связан. Перекрестившись, оставив вогула, он пошёл к обозникам.

– Общинники, разводите большой костёр для ночлега! Больных, на кого укажу, в дом занесите.

– Почто не всех, тятя? – заволновался Тихон, наблюдавший за разговором отца с иноверцем.

– Всех не берёт наш хозяин! Говорит, что дом мал и всех принять не может. Ничего, Тиша, будем костры жечь, не замёрзнем и хворобных обогреем! Ничего!

Указанных Матвеем больных снесли в дом вогулов. Сняв одежды из оленьих шкур, все вогулы казались Матвею Афанасьевичу одинаковыми. Лица у них были смуглыми и скуластыми, чёрные волосы у мужчин, как и у женщины, были заплетены в косы.

– Вот, дайте вашим больным отвар, легче будет, – подавая черпак, наполненный травяным настоем, тихо произнёс Унху.

Матвей взял посудину. Вогул о чём-то быстро заговорил с женщиной.

– Мы поделимся с вами добытым зверем, чтобы насытились твои люди. Ослабели твои воины, мясо им надо сейчас! Ещё трав дам, чай заварите и все пейте, тоже силы придаёт! Сделать всё надо, иначе и они заболеют, и за ними дух Сорни-Эква придёт. Не бойся, это целебный чай!

Матвей Афанасьевич взял угощенье.

– Коль с добрыми помыслами твои дары, то благодарствуем за то!

Выйдя из вогульского дома, он вернулся к общинникам.

– Вот, хозяева передали мясо кабана, уток и травы! Мясо надобно варить и плотно повечерять, а чай заварить и пить всем! Хозяин сказывал, что силы и здоровье придаёт! Для больных отвару дал! Попоите страдальцев.

Распорядившись, староста подошёл к подводе с больными.

– Что, Антип, как мать, девчонки?

– Худо, тятя! Матушка навовсе в беспамятстве, а девчонок огневица взяла, горят!

– Хозяин отвару дал, говорит, что полегчает. До утра бы дотянуть, а там видно будет!

– Буду молиться, тятя, просить здоровья для них у Господа Бога!

– Молись, сынок! Молись!

С тяжёлым сердцем Матвей Афанасьевич вернулся к своей подводе.

– Что, Матвей Афанасьевич, тяжко тебе? – приступил к разговору Тимофей.

– Да! Худо супруге моей и дочкам! Уж хуже и не бывает! Старик-вогул, сказывал, что помрут они к утру. Что делать? Мочи нет терпеть горесть такую! Ты что знаешь о своих?

– Отколь? В думках токмо!

Тимофей опустил голову, чтобы не показать волнения, охватившего его. Не было и дня, чтобы он не думал о своей Ефросинье.

Оба замолчали, погрузившись в свои мысли и печали. Наступила ночь.

* * *

– Ефросинья! Открой! Открой! Пусти! Чаровница ты эдакая! – царапаясь в запертую дверь небольшой хатки, стоявшей на окраине хутора, скулил, словно пёс, хуторской атаман.

Стояла середина лета. После знойного дня легла ночная прохлада, с Дону тянуло влажностью. Яркий рожок лунного месяца с рассыпанными по ночному небу звёздами отбрасывал серебряный свет. В садах шелестели вишни, теряя спелые налитые ягоды. В наступившей тишине, казалось, слышно было, как бьётся в груди сердце. Немолодой казак Щёлковского хутора, атаман здешнего казачьего войска Степан Войнов не первую ночь тёрся у избы Ефросиньи.

– Вот, Фрося, через тебя все мои несчастья! Напился горилки вот! Ну, давай хоть погутарим здеся, на крылечке! Выдь сюды! Ефросиньюшка!

– Не об чем мне с тобой гутарить! Домой ступай! Пади жена уж потеряла тебя! Дети батьку ждуть! Хочь людей постеснялся, что ль! – стоя в избе возле запертой двери, дерзко отвечала молодая женщина.

– Да уж не до стеснительности мне! Весь хутор знаеть про мои к тебе «походы»! Уж скоро на смех казаки меня поднимуть! Пусти, Ефросинья! Ведь знашь, что люба ты мне давно! Ещё в девчонках любовался тобой! Не моя в том вина, что поздно ты родилась! Не уйду! Так-то! Открой! Выломаю дверь!

– Не пущу! У меня муж есть! Али забыл ты, Степан Лукич?

– Муж! Где он, твой муж? Когда он возле тебя был, то я и не смел открыться! Нет мужа твово! Сгинул Тимофей! Известно, кандальный век короток!

– Никто его не видал в кандалах! Вертается Тимоша! Уйди ты, Степан Лукич! Мужа я жду!

– Вот заладила! Мужа она ждёт! Смотри, Ефросинья! Я не сказывал жандармам, что ты знашь, где твой муж ховался! А как скажу, так и тебя в кандалы оденуть!

– Вот ты как запел! Да хоть что говори! Пущай жандармы придуть и срестують меня! Сказываю тебе, Тимошу жду!

– Ох! Не зли ты меня, Фрося!

– Ишь, что удумал! Казачка я аль нет! Спугать решил! Уходи! Не приходи ко мне боле никогда!

– Ну, Ефросинья, последний раз я под дверьми стою! Пожалеешь ишо! Хочь о сынке подумай! Тебя срестують, что с им будеть?

Плюнув на дверь, Степан резко развернулся и побрел к своему дому. Молодая женщина, тяжело вздохнув, подошла к окну. Увидев, что атаман уходит, она открыла его.

– Ах, как вольно дышится! С Дону тянеть! Тимоша мой, Тимоша! Где же ты? Некому меня защитити.

Она продолжала стоять возле открытого окна. Её чёрные глаза наполнились слезами. Расплетая длинную косу, Ефросинья будто застыла. Лицо оставалось неподвижным, глаза, не моргая, смотрели в пустоту ночи. Наконец женщина очнулась. Прикрыв оконце, она подошла к детской кроватке.

– Где же наш батька, сынок? Сколь ждать его?

Поправив у спящего ребёнка опустившееся одеяльце, Ефросинья легла в постель. Тотчас ночные думы овладели ею. Вспомнились годы, прожитые с мужем. Казалось, что счастью не будет конца! Всё у них ладилось! Бедно жили, но не нищенствовали! Оба рано осиротели.