Бургер для Маркса: Кулинарный взгляд на историю философии - Эдуардо Инфанте

время никакое государство не сможет наслаждаться покоем, опираясь на законы, как бы хороши они ни были, если люди будут считать, что все нужно тратить на чрезмерную роскошь и что они ни к чему прилагать не должны никаких усилий, разве только к обжорству, пьянству и к любовным утехам. Такие государства неизбежно то и дело меняют формы правления, становятся то тираниями, то олигархиями, то демократиями, и нет этим переменам конца. Властители таких государств не могут слышать даже имени справедливого и равноправного строя.

(Письмо VII, 326 c-d) [11]

(Заметьте, что он ставит на один уровень тирании, олигархии и демократии; демократический дух Платона оставлял желать лучшего, философ всегда давал четко понять, что афинскую демократию той эпохи он не причислял к фаворитам среди форм правления — она даже не прошла в финал. Платон признавал лишь одну форму правления: ту, при которой у власти он; все остальные — сплошной суррогат.)

Возвращаясь к теме двухразового питания и других вредных привычек, получаем нестыковочку. Ну-ка, разве не «Пир» — одно из самых известных, если не самое знаменитое, из сочинений Платона? Так о каком же пире повествует нам этот ярый сторонник спартанских обычаев?

Ответ: в «Пире» почти не говорится о трапезе. Все внимание уделено симпосию. Не стоит судить об этом слове по его современному значению: если сегодня «симпозиум» — это совещание по научным вопросам, то у греков это была встреча любителей выпить. Хотя, если вдуматься, исконное значение слова здесь не так уж далеко от истины.

Сразу оговоримся, что женщины в симпосиях не участвовали. Как-то раз пригласили было одну, Гиппархию, и все пошло не очень хорошо (особенно для Феодора Безбожника, которого разнесла в пух и прах эта киничка; но это тоже другая история, и ее черед наступит в другой раз). Делом женщин было лишь подавать яства, играть на музыкальных инструментах и — если вина было вдоволь и не слишком разбавленного — участвовать в некоторых послепиршественных увеселениях.

Остается сомнение: как же Платон мог увлекаться подобными празднествами, если принять во внимание, что он был скорее привержен всему спартанскому, нежели дионисийскому, считал умеренность основной добродетелью и видел в теле немногим более, чем помеху (за которой нужно следить, чтобы она не препятствовала течению мысли, но в конечном итоге все-таки помеху)? Мы знаем, что на его знаменитый пир Сократ опоздал, поскольку был слишком поглощен собственными мыслями, но при этом он почти не говорит о том, что там ели и пили. Платон, словно неопытный любовник, пренебрегает пролегоменами [12] и сразу переходит к сути диалогов: рассуждали о любви. В этом случае философия и литература оказываются в выигрыше, а проигрывает гастрономия.

Ладно, допустим, его не интересует еда, а как обстоят дела с кулинарией как искусством? Тоже никакого проявления энтузиазма, а даже некоторое презрение. Так, в диалоге «Горгий» он дискредитирует ее, ведя речь от имени Сократа, который был не в состоянии защищаться из-за тяжелого отравления цикутой.

СОКРАТ. Не хочешь ли, раз уже ты так ценишь радость, доставить небольшую радость и мне?

ПОЛ. Охотно.

СОКРАТ. Тогда спроси меня, чтó представляет собою, на мой взгляд, поваренное искусство.

ПОЛ. Пожалуйста: что это за искусство — поваренное?

СОКРАТ. Оно вообще не искусство, Пол.

ПОЛ. А что же? Ответь.

СОКРАТ. Отвечаю: своего рода сноровка.

ПОЛ. В чем? Отвечай.

СОКРАТ. Отвечаю: в том, чтобы доставлять радость и удовольствие, Пол.

ПОЛ. Значит, поваренное искусство — то же, что красноречие?

СОКРАТ. Никоим образом, но это разные части одного занятия.

ПОЛ. Какого такого занятия?

СОКРАТ. Я боюсь, как бы правда не прозвучала слишком грубо, и не решаюсь говорить из-за Горгия: он может подумать, будто я поднимаю на смех его занятие. Я не уверен, что красноречие, которым занимается Горгий, совпадает с тем, какое я имею в виду (ведь до сих пор из нашей беседы его взгляд на красноречие так и не выяснился), но то, что я называю красноречием, — это часть дела, которое прекрасным никак не назовешь.

ГОРГИЙ. Какого, Сократ? Не стесняйся меня, скажи.

СОКРАТ. Ну, что ж, Горгий, по-моему, это дело, чуждое искусству, но требующее души догадливой, дерзкой и наделенной природным даром обращения с людьми. Суть этого занятия я зову угодничеством. Оно складывается из многих частей, поваренное искусство — одна из них. Впрочем, искусством оно только кажется; по-моему, это не искусство, но навык и сноровка [13].

Из этого фрагмента диалога можно сделать следующие выводы: 1) Платон не испытывал большого уважения к риторике; 2) Платон не испытывал большого уважения к кулинарии и 3) Сократу следовало бы записать собственные мысли, чтобы Платон потом не воспользовался им для подтверждения своих.

Да и ближайшие друзья, должно быть, не считали его украшением праздника. Приготовление пищи, по мнению Платона, не должно доставлять удовольствия: оно служит лишь для поддержания тела в надлежащем состоянии, дабы оно не доставляло хлопот. Разуму положено контролировать, сдерживать, подавлять, укрощать, направлять, регулировать, упорядочивать, оценивать и определять работу желудка. Трапеза призвана не давать наслаждение, а совершенствовать добродетельное стремление к умеренности, подавлять чувство голода и подчеркивать контроль разума над телом. В его Академии совместный прием пищи учителями и учениками представлял собой практически религиозный ритуал, обстановкой определенно напоминавший обед в трапезной монастыря. На столе, вероятно, были хлеб, разбавленное вино и больше почти ничего: скудная еда не должна была утяжелять желудок, чтобы душа могла возвыситься до мира идей, о котором мечтал афинский аскет. В V и VII книгах «Государство» он подробно описывает идеальное питание: ячменный или пшеничный хлеб, немного сыра и овощей. По мнению философа, преимуществом этого весьма однообразного режима питания была гарантия автаркии [14] общества на случай войны или бедности. Гениальная идея Платона состояла в том, чтобы превратить питание в пытку, тем самым вынудив граждан есть меньше и за счет этого сократить расходы государства. Пожалуй, это объясняет, почему тиран Сиракуз, поставленный перед выбором между платоновским рационом и знаменитыми сицилийскими пиршествами, выставил Платона взашей.

Главный грех пищи, согласно Платону, заключается в том, что она есть способ достижения «удовольствия, а не истины». Словно это взаимоисключающие вещи. Неудивительно, что в последующие века, когда на Западе умами завладело христианство, зануда Платон стал авторитетным философом-классиком. Конечно, его влияние сыграло не последнюю роль в том, что чревоугодие вошло в список смертных грехов. Получая наслаждение, по мнению Платона, мы