Запрещенные книги в Берлине - Дейзи Вуд

– Почему нет? – ответила девушка, попытавшись изобразить улыбку, но лишь показав зубы.

– Это было бы так трогательно – найти какие-то осязаемые доказательства реального существования отца и его значимости помимо фотографии, – сказал дед.

– Нам пора восвояси, – заявила Шарон, резко поднявшись. – Даниэл, я не знаю, как вас отблагодарить за помощь. А вы, Ева, должны непременно прийти к нам на ужин. Дед, тебя подвезти?

– Нет, я побуду здесь еще какое-то время, – ответил он, с любопытством поглядев на дочь. – У нас с Евой еще один сеанс за компьютером.

Дед проводил их до автомобиля. Но стоило Еве и Даниэлу помахать им на прощание и вернуться дом, спросил:

– В чем, собственно, дело?

– Что ты имеешь в виду? – уточнила Шарон, замерев с ключом от машины в руке.

– Я заметил, каким взглядом вы обменялись, когда я упомянул о могиле отца. – Дед скрестил руки. – Есть что-то, что мне нужно знать?

Мэдди покосилась на мать в ожидании ее ответа.

– Я не понимаю, о чем ты, – сказала Шарон секунды через две, отпирая машину и избегая встретиться с ним взглядом.

– Мадлен? – обратился дед к внучке, буравя ее пристальными, доверчивыми глазами.

– Да, – медленно произнесла Мэдди, не в силах солгать ему в лицо. – Дедуля, я думаю, тебе следует поехать домой вместе с нами. Нам надо тебе кое-что показать.

Глава семнадцатая

Лос-Анджелес, апрель 2024 г.

– Ну, конечно, ты правильно сделала, что показала мне эти письма, – сказал дед, передавая Мэдди чашку с чаем. По дороге до своего дома он был молчалив, но не настолько расстроен, как она опасалась. – Это не изменит моих чувств к матери, – заявил дед. – Она была лучшей матерью, какую я только мог себе пожелать. Ей было нелегко растить сына в одиночку, но она никогда не показывала мне, как ей трудно, никогда не давала мне повода почувствовать себя обузой. Наш дом был полон счастья и любви. И она обожала моего отца. Ну, или того мужчину, которого называла моим отцом. Я это точно знаю. Мать часто заводила со мной разговоры о нем, рассказывала о том, каким добрым, каким талантливым он был, о разных забавных случаях с ним.

Дед покосился на фотографию на каминной полке: красивый мужчина с высокими скулами, полными губами и серьезным выражением на лице смотрел прямо в камеру; из-под армейской фуражки выглядывали темные, коротко стриженные волосы. Он мог быть кинозвездой.

– Мать говорила, что у нас одинаковые глаза, – продолжил дед. – И пищу отец пережевывал точно так же, как я. Наверное, упоминанием таких подробностей она пыталась добиться, чтобы я ощущал связь с ним. Бог знает, как она оправдалась бы за меня перед отцом, вернись он с войны. А так… этот вопрос никогда не вставал.

– А ты не хочешь попытаться узнать, кто был твоим настоящим отцом? – спросила Мэдди.

Дед вздохнул.

– Я не представляю, как это возможно. Да и слишком поздно уже – все поколение матери вымерло.

– Ты мог бы сделать анализ ДНК.

– И не подумаю, – заявил без обиняков дед. – Это выглядело бы так, словно я шпионю за матерью, осуждаю ее. Мне и дневник-то ее читать не по душе. Ну, выясним мы, как звали моего реального родителя. И что? Все равно мы не узнаем всей истории. Должно быть, матери было очень одиноко во время войны, когда отца рядом не было.

– А у нее были друзья, которые тебе особенно запомнились? – поинтересовалась Мэдди.

Дед надул щеки.

– Так… захаживал к нам один парень, которого я называл дядей Фрэнком. Вроде бы друг по работе. Они явно были близки, но у меня никогда не возникало ощущения, что у них был роман. Дядя Фрэнк был не из тех, кто женится, если ты понимаешь, о чем я. Да и вообще: кто бы ни был мой настоящий отец, он не сыграл никакой роли в моей жизни по какой бы то ни было причине. Он лишь мой биологический родитель.

– Звучит знакомо, – криво усмехнулась Мэдди.

– Прости, дорогая, – погладил ее по руке дед. – Ты что-нибудь слышала о своем в последнее время?

– Нет. И мне все равно.

Правда, иногда, когда на сердце у нее бывало тяжело или еще один бокал вина оказывался лишним, Мэдди так и подмывало позвонить отцу и спросить: думал ли он – пускай изредка – о ней, интересовался ли, что она делала, помнил ли, когда у нее день рождения, хотя он больше этого не признавал. Мэдди не знала, оставался ли еще актуальным тот телефонный номер, что хранился у нее. И по-прежнему не понимала, как можно дать жизнь ребенку, а потом позабыть о его существовании. Если бы в ее жизни не было деда и пары-тройки друзей мужского пола, она бы точно решила, что все мужчины – подлецы и негодяи.

– Его потеря, – констатировал дед. – Зато у тебя хорошая мать, как была и у меня.

– Это правда.

И все равно Мэдди была рада скорому возвращению в Портленд, трех недель с Шарон было более чем достаточно.

– А знаешь, что меня действительно заинтриговало? – резко сменил тему дед. – Так картина, которую ты нашла в чемодане матери. У меня такое странное ощущение, будто мне этот дом знаком. Намедни мне даже приснилось, что я в нем. Ну не сумасшествие ли это? Я никогда не был в Англии.

– Можно мне еще раз взглянуть на нее? – спросила Мэдди.

Дед принес акварель из своей спальни. Вот она: усадьба Бичвуд-Грейндж. Мэдди узнала фамилию семейства, жившего в ней. Только сейчас не смогла ее вспомнить: что-то составное из двух слов и старомодное.

– Хочешь, я могу покопаться для тебя в интернете? – предложила она деду.

Но тот только рассмеялся.

– Не утруждайся. Я просто пересмотрел слишком много исторических драм, а тебе надо жить дальше. Полагаю, Бен поживет у тебя в Портленде?

Мэдди кивнула.

– Всего несколько дней. А потом приедет мама, чтобы забрать его обратно в Сан-Франциско. И они вместе отправятся в какое-нибудь путешествие.

– Отличная идея, – одобрил дед. – Шарон пойдет на пользу побыть немного одной.

А это было только начало. Социальная работница Лиза, прикрепленная к Бену, рассказала им об организации, оказывающей поддержку взрослым, которые страдали синдромом Дауна, но мечтали о независимой жизни. Брат мог арендовать комнату в доме для совместного проживания нескольких человек или семей, со специально обученным персоналом для помощи