Лики дьявола - Жюль Амеде Барбе д'Оревильи

дрожат, но все же продолжают идти вперед. Это было не все. Я пережил настоящий страх, самый реальный, чудовищный страх, и не за Альберту, а за себя, только за самого себя! Испытанные мною ощущения были именно таковы, от которых сердце бледнеет, как лицо. Это было паникой, заставляющей полки разбегаться в беспорядочном смятении. Позже я собственными пазами видел, как целый полк обратился в бегство, как отхлынувшая волна, со своим полковником и всеми офицерами. В то время я еще не видел ничего подобного, и я тогда понял… то, что считал невозможным.

Слушайте дальше… Это случилось ночью. Иначе и не могло быть, потому что она приходила ко мне только по ночам. Была длинная зимняя ночь… Не скажу, чтоб она была самой спокойной: все наши ночи были спокойными. Мы спали на заряженной пушке. Мы ни о чем не беспокоились, предаваясь любви на острие сабли, перекинутой через пропасть, подобно тонкому мосту, влекущему в магометанский ад. Альберта пришла раньше обыкновенного, чтоб дольше пробыть со мной. Когда она вошла, я прежде всего стал покрывать поцелуями ее ноги. Они не были обуты в башмачки. Альберта носила башмачки зеленые или цвета гортензии, кокетливые башмачки; они мне очень нравились. Она приходила босая для того, чтоб идти бесшумно, и ее ноги оледенели, прикасаясь к кирпичам длинного коридора, соединявшего спальню ее родителей с моей комнатой, расположенной на противоположном конце дома. Я согревал ее ноги, иззябшие ради меня; кто знает, она ведь могла простудиться, проходя по коридору, и заболеть какой-нибудь ужасной легочной болезнью. Я умел согревать ее бледные и холодные ноги и даже превращать их в розовые и пунцовые. На этот раз мне не удалось… Мои губы были бессильны привлечь кровь к ее изогнутым, очаровательным ступням, как это бывало раньше, когда они покрывались пунцовыми пятнами, похожими на розетки… Альберта в эту ночь более, чем когда-либо, была пламенной и безмолвной. Ее объятия, длительные и жестокие, были выразительней слов. Я больше не требовал от нее иного ответа, когда говорил ей о своем опьянении любовью: она отвечала объятиями. Вдруг она перестала сжимать меня. Ее руки разомкнулись… С ней часто бывали обмороки, но когда это случалось, ее судорожно обнимавшие меня руки не разжимались… Мы мужчины – и потому можем говорить откровенно. Я был по опыту знаком со сладострастными спазмами Альберты, доводившими ее до потери сознания и не мешавшими мне ласкать ее. Я сжимал ее в объятиях, дожидаясь, пока она придет в себя, в горделивой уверенности, что она скоро очнется под моими ласками, воскрешенная той самой молнией, которая поразила ее… Мое ожидание не оправдалось. Лежа рядом с ней на голубом диване, я стал смотреть на нее, подстерегая минуту, когда ее глаза, закрытые веками, обнажат свои черные бархатные зрачки, сверкающие, как огонь, когда зубы ее разожмутся и дадут возможность проскользнуть дыханию; они всегда сжимались с такой силой, что могли раздробиться, если я внезапно целовал ее в шею или долгими поцелуями прикасался к плечам. Глаза не раскрывались, зубы не разжимались… Губы Альберты, к которым я прижался своими губами, стали такими же холодными, как ее ноги. Почувствовав этот ужасный холод, я приподнялся, чтоб лучше рассмотреть ее. Я высвободился из ее объятий: одна рука ее упала на диван, другая повисла, коснувшись пола. Я приложил руку к ее сердцу, перепуганный, но еще находясь в полном сознании. Оно не билось. Виски тоже. Сонная артерия тоже… Смерть завладела этим телом, уже оцепеневшим.

Я был убежден, что она умерла… и не мог этому верить. Человеческое сознание бессмысленно противится неоспоримости очевидности и судьбы. Альберта умерла. Отчего?.. Я не знал. Я не доктор. Но все же она умерла. Для меня было ясно как день, что все мои усилия останутся бесплодными… Я, тем не менее, старался воскресить ее, заранее зная, что все напрасно! У меня не было никаких понятий по медицине, никаких инструментов. Я облил ее лоб туалетной водой. Несмотря на то что я вздрагивал от малейшего шороха, я стал бить ее по рукам, рискуя разбудить весь дом. Один из моих дядей, эскадронный командир 4-го драгунского полка, говорил мне, что ему однажды удалось спасти своего друга от апоплексического удара при помощи инструмента, которым пускают кровь лошадям. В моей комнате был целый склад оружия. Я взял кинжал и стал резать руку Альберты. Я изуродовал ее прекрасную руку, но кровь не потекла из ран. Несколько капелек вытекли и сейчас же застыли. Ни поцелуи, ни укусы не могли вернуть к жизни холодное тело. Совсем потеряв голову, я лег на труп: по словам легенд, древние маги воскрешали таким способом мертвых. Я не надеялся оживить ее, но делал все, как если б я не потерял еще надежду! И вдруг, несмотря на смятение, в которое меня повергла неожиданная смерть Альберты, в моем сознании явственно отпечатлелась мысль, сковавшая меня ужасом!

О!.. Этот страх… безграничный страх! Альбер та умерла в моей комнате, и ее смерть выдавала все. Что со мной теперь будет? Что нужно делать?.. При этой мысли я почувствовал, что у меня волосы встали дыбом и их коснулась рука – материальная рука! – омерзительного страха. Мой позвоночник стал подобен оледеневшей слизи, и я тщетно боролся против этого чувства, такого позорного… Я убеждал себя, что необходимо овладеть собой… потому что я мужчина… и офицер… Охватив голову руками, я старался рассуждать логически, в то время как мысли в страшном смятении трепетали в моем мозгу. Я хотел остановить их беспорядочную пляску и разобраться в них. Они кружились, беспощадно бичуя мое сознание, вертясь вокруг трупа, неподвижного трупа Альберты: она уже не могла вернуться в свою комнату, и завтра утром мать увидит ее, мертвую и обесчещенную, в комнате офицера. Мысль об этой матери, дочь которой я, может быть, убил, лишив ее чести, угнетала меня больше, чем мысль о смерти Альберты… Я не мог скрыть смерть Альберты. Я не мог скрыть ее бесчестие, раз труп найдут в моей комнате… Эта мысль была главным пунктом, на котором сосредоточилось мое сознание. Я все больше убеждался в безвыходности моего положения. Чудовищная галлюцинация! По временам мне казалось, что труп Альберты разрастался во всю комнату и не мог из нее выйти… Если бы спальня ее родителей не преграждала вход в ее комнату, я перенес бы туда труп, рискуя быть застигнутым, и положил бы на постель… Но не мог же я, держа труп в объятиях, пройти через спальню, по которой